Норберт Элиас – «Мы» и «Я». Общество индивидов (страница 2)
Это была одна из предварительных ступеней последующего развития понятия, которое в XIX столетии, в связи с растущей социальной потребностью в языковых средствах для двух противоположных социально-политических движений и идеалов, привело наконец к таким словообразованиям как «индивидуализм» с одной и «социализм» и «коллективизм» – с другой стороны. Именно они во многом способствовали тому, что позднее понятия «индивид» и «общество», «индивидуальное» и «социальное» стали употреблять таким образом, словно речь идет о парах противоположностей.
Если кто-то, как, например, я, уже полстолетия занимается проблемой отношения индивида и общества, то ему становится особенно ясно, что это отношение не стоит на месте. В течение долгой жизни исследователя оно определенным образом менялось и, видимо, будет изменяться и дальше.
Глобализация и индивид
Оставим пока в стороне вопрос, насколько трансформация восприятия способна следовать за социальными трансформациями. Но социолог сегодня уже более не имеет права игнорировать тот факт, что в наши дни рамки многих процессов развития и структурных изменений вместо отдельных государств все более задаются расколотым на государства человечеством как единым общественным целым.
Если не принимать в расчет эти глобальные рамки отношений, то происходящие сейчас процессы и структурные изменения невозможно будет достаточно ясно диагностировать или объяснить. Начинающийся прорыв на новый уровень интеграции, наблюдаемый ныне повсеместно, требует от социологии прорыва на новый уровень синтеза. Во всем мире роды теряют свою функцию автономных, саморегулирующихся единиц выживания. По мере роста интеграции человечества многие государства претерпевают значительные ограничения своего суверенитета.
Как и все другие социальные процессы, данный процесс глобальной интеграции может, конечно, перейти в регресс, и в данном случае это может произойти весьма внезапно. Но если этого не случится, мы приблизимся к эпохе, в которой моделью для того, что мы понимаем под обществом, – а значит, рамками отношений для многих исследований социальных наук – будут служить не отдельные государства, но союз государств всего человечества как авторитетное общественное единство.
В настоящий момент люди участвуют в гигантском процессе интеграции, которому не просто сопутствуют многочисленные подчиненные дезинтеграционные сдвиги, но который сам в любой момент может уступить место доминантному дезинтеграционному процессу. Но в настоящее время в основном преобладает движение в направлении более всеобъемлющей и прочной совокупной интеграции человечества. Для социологической исследовательской работы, как теоретической, так и эмпирической, и для ее применения в социальной практике большое значение имеет понимание того или иного доминирующего в подобном процессе направления.
Впрочем, это важно не только для социологов. Процесс научения человечества тому, что в незапланированной форме развивается вместе с ним, – это длительный процесс, который, ковыляя, едва поспевает вслед социальному движению того или иного общества…
Можно радостно приветствовать растущую интеграцию человечества или выступать против нее. Но совершенно определенно, что она прежде всего ослабляет влияние отдельного человека на властные верхи человечества.
Традиционная философская дискуссия о свободе и детерминированности индивида ограничивается полным идеализма толкованием отношения свободы человека и его человеческой природы, но даже и это обычно происходит чисто спекулятивно, без каких бы то ни было попыток привлечь внимание к состоянию биологического знания о своеобразии самой этой природы человека.
Узость такого подхода со всей остротой проявляется в том, что проблема ограничений в принятии решений, накладываемых совместной жизнью людей, то есть социологические аспекты рассматриваемой проблемы, играют по сравнению с природными аспектами, в их традиционном толковании философами и теологами, самую минимальную роль. Поэтому дискуссия о свободе снова и снова предстает как нечто на все времена неизменно данное, данное именно так, и никак иначе. Но с социологической проблемой пространства индивидуального решения все обстоит совершенно по-другому.
При всяком переходе от одной слабо дифференцированной, менее комплексной и охватывающей небольшое количество людей доминирующей формы организации выживания к другой, более комплексной и всеобъемлющей, характерным образом меняется также и положение отдельного человека по отношению к тому социальному единству, которое люди образуют совместно друг с другом, или, выражаясь более кратко, характерным образом меняется отношение индивида и общества.
Если пытаться схематично представить направление этого изменения и, таким образом, сделать его доступным для более точной проверки, то, вероятно, можно было бы сказать, что прорыв к доминированию нового, более всеобъемлющего и комплексного типа человеческой организации сопровождается дальнейшими сдвигами и появлением нового образца индивидуализации. Канон поведения и в особенности полнота и богатство идентификации отношений между людьми специфическим образом меняются.
Пещерный человек
Возможно, более ясную картину связи между развитием задействующих все большее количество людей и дифференцированных типов социальных единиц и возрастанием шансов индивидуализации можно получить лишь в том случае, если сравнить самый поздний этап развития человечества – раскол целостного человечества на примерно сто пятьдесят государств и их усиливающуюся интеграцию в некотором всеохватывающем переплетении взаимозависимостей – с более ранней ступенью, скажем, с периодом, когда все человечество состояло из огромного числа гораздо более мелких единиц.
Это сопоставление сравнительно поздней конфигурации совокупного человечества и ранней ступени его развития требует известного напряжения способности представления, тем более, что свидетельства весьма скудны. Но подобное мысленное сопоставление тем не менее необходимо.
Чтобы найти ключ к данной проблеме, не остается ничего другого, как попытаться реконструировать общежитие первобытных людей, которые в биологическом смысле ничем от нас не отличались, но были гораздо менее защищены, не знали домов, постоянных сделанных ими самими поселений, жили в постоянной борьбе за существование с другими животными, которые были их добычей, либо, наоборот, сами люди становились добычей этих животных.
Иногда полезно представить себе жизнь некоторой группы людей, искавших убежище в естественных пещерах и в некоторых из них оставлявших многочисленные и необыкновенно живые изображения зверей.
Мне известно, что обычно мы не склонны идентифицировать себя с этими людьми. Такие выражения как «пещерный человек», «человек каменного века», «примитивный» или даже «голый дикарь», указывают на дистанцию, которую мы невольно создаем между самими собой и этими другими людьми, и демонстрируют немалое презрение, с которым с высоты своих знаний и связанных с ними преимуществ обычно смотрят на большинство ныне живущих представителей этой ранней ступени. Не существует никакого другого объяснения этой дистанции и этого презрения, кроме безрассудного себялюбия, заявляющего здесь о себе…
Группы первобытных людей представляли собой родственников, численность которых составляла от 25 до 50 человек. Время от времени появлялись организационные формы, способные продолжительный период удерживать вместе даже сто человек.
Эти цифры делают наглядным то положение вещей, которое имеет большое значение для понимания отношений индивида и общества. В мире, где власть и влияние между человеческими группами и разнообразными представителями не человеческой природы распределялись более равномерно, где властный баланс между человеческими и не человеческими существами еще не покачнулся решительно в пользу первых, как это произошло позднее, когда в человеческих группах началось строительство укрытий и поселений, в таком мире группа выполняла абсолютно необходимую и в то же время очевидную функцию защиты отдельного человека.
В этом мире, где люди подвергались повседневной опасности со стороны более сильных и, по-видимому, более быстрых и приспособленных животных, рассчитывая только на себя, отдельный человек не имел никаких шансов на выживание. Как и у многих человекообразных обезьян, у человека групповое общежитие было столь же непременной функцией выживания. В этой ситуации, в состоянии стихийной зависимости от группового общежития, люди нашего вида жили в течение гораздо более длительного промежутка времени, чем тот, который мы называем историей, то есть, возможно, в десять раз дольше исторического времени.
Жизнь в группах и специфические формы коммуникации и кооперации, развившиеся в ходе совместной жизни представителей вида homo sapiens и их предков, были основным условием успешного выживания данных существ, которые по отдельности своей мускульной силой и скоростью значительно уступали целому ряду хищников, а достаточно часто и тем животным, на которых охотились.
Высокая степень выживания, которую предоставляла совместная жизнь каждому отдельному из таким образом связанных между собой людей в течение длительного доисторического периода, связанного с постоянной борьбой за существование с нечеловеческими существами, а возможно, также и с борьбой различных групп человекообразных друг с другом, решительным образом повлияла на процесс развития и структуру отдельного человека. Многие непроизвольные сигналы, которые может дать выражение липа одного человека другому, в их специфическом виде понятны только человеку и представляют в своем роде уникальное достижение биологической эволюции.