Нора Джемисин – Пятое время года (страница 28)

– Теперь расскажи мне, что ты сделал.

Вопрос, похоже, его не удивляет. Он запрокидывает голову и не шевелится.

– Выживал.

– На виадуке. Сейчас. Объясни.

– Не знаю, смогу ли… И должен ли.

Она сдерживается. Она слишком боится не сдержаться.

– Что ты хочешь сказать – «должен ли»?

Он делает долгий, глубокий вдох, явно наслаждаясь им.

– У тебя… еще не хватает контроля. Недостаточно. Без этого… если ты попытаешься сделать то же, что и я… ты погибнешь. Но если я тебе расскажу, как я сделал это… – Он снова делает глубокий вдох, выдыхает. – Ты не удержишься и попытаешься повторить.

Контроль над предметами, слишком мелкими, чтобы их разглядеть. Звучит как насмешка.

– Ни у кого нет такого контроля. Даже у десятиколечника.

Она слышала рассказы – они делают замечательные вещи. Но не невозможные.

– «Они боги в кандалах», – выдыхает Алебастр, и она понимает, что он засыпает. Его вымотала борьба за жизнь – или, может, творить чудеса сложнее, чем кажется. – «Укротители дикой земли, которых самих нужно укрощать и взнуздывать».

– Что это?

Он что-то цитирует.

– Предание камня.

– Вранье. Такого нет в Трех Табличках.

– Это Пятая табличка.

Сколько же в нем дерьма! И он засыпает. Земля, она убьет его.

– Алебастр! Ответь, ржавь тебя побери, на мой вопрос! – Молчание. Клятая Земля. – Что ты делаешь со мной?

Он испускает долгий тяжелый вдох, и она думает, что он спит. Но он говорит:

– Параллельное масштабирование. Если телегу тянет одно животное, она далеко не уедет. Поставь два по очереди, и пусть стоящее впереди тянет первым. Поставь их рядом в ярме, синхронизируй их, устрани потери от трения между ними, и ты получишь от двух животных больше, чем от каждого отдельно. – Он снова вздыхает. – Конечно, в теории.

– А ты что такое, ярмо?

Она шутит. Но он кивает.

Ярмо. Это хуже. Он обращается с ней, как с животным, заставляет ее работать для него, чтобы самому не выгореть.

– Как ты… – Она отбрасывает слово как, которое подразумевает вероятность там, где ее быть не должно. – Орогены не могут работать вместе. Один торус поглощает другой. Более высокая степень контроля превалирует. – Этот урок они оба усвоили, еще будучи гальками.

– Хорошо же. – Он почти засыпает, слова его смазаны. – Будем считать, что этого не было.

Она настолько взбешена, что на мгновение слепнет, мир становится белым. Орогены не могут позволить себе такой ярости, потому она выпускает ее в словах.

– Не пытайся скормить мне это дерьмо! Я не хочу, чтобы ты такое снова делал со мной… – Но как она остановит его? – Или я убью тебя, слышишь? Ты не имеешь права!

– Спасла мне жизнь. – Он почти бормочет, но она слышит, и это наносит ее гневу удар в спину. – Спасибо.

Ну правда же, разве можно винить тонущего в том, что он ради своего спасения хватается за любого, кто рядом?

Или ради спасения тысяч?

Или для спасения своего сына?

Он спит, сидя рядом с маленькой лужицей мерзости, которую он из себя изверг. Сиен в отвращении подбирает ноги, сворачиваясь калачиком в плюшевом кресле и пытаясь устроиться поудобнее.

Только после этого до нее доходит, что случилось. Самая суть, а не только то, что Алебастр совершил невозможное.

Когда она была галькой, иногда она помогала на кухне, и порой они открывали банку с консервированными фруктами или овощами, которые оказывались испорченными. Те, которые треснули или даже приоткрылись, так воняли, что поварам приходилось открывать окна и заставлять галек махать полотенцами, чтобы проветрить помещение.

Но хуже всего были банки, как узнала Сиен, которые не треснули. Содержимое выглядело нормально, не воняло после открывания. Единственным признаком опасности было небольшое вспучивание металлической крышки.

– Прикончит тебя вернее, чем укус сваптриска, – говорил старший повар, седой старый Стойкий, показывая им подозрительную банку, чтобы они знали, что высматривать. – Чистый яд. Мышцы цепенеют и перестают работать. Даже дышать не сможешь. И яд сильный. Одной такой банкой весь Эпицентр можно перетравить.

Он смеялся, будто это было забавно.

Если подмешать пару капель такой заразы в суп, то этого более чем достаточно, чтобы прикончить одного немолодого роггу.

Может, случайность? Ни один уважающий себя повар не будет ничего брать из бомбажной банки, но, возможно, «Конец Зимы» нанимает неумех. Сиенит сама заказывала еду подростку, который поднялся спросить, не надо ли им чего. Она не говорила, что кому предназначается? Она пытается вспомнить, что говорила. «Мне рыбу и ямс». Значит, они могли догадаться, что похлебка предназначается Алебастру.

Почему бы не отравить их обоих, раз кто-то в гостинице так ненавидит рогг, что готов их убить? Так просто капнуть ядовитого овощного сока во все блюда, не только в еду Алебастру. Может, они так и сделали, просто на нее еще не подействовало? Но она чувствует себя хорошо.

Ты параноик, говорит она себе.

Но ведь она не воображает, что все вокруг ее ненавидят. Она же, в конце концов, рогга.

Сиен досадливо ерзает в кресле, охватывая колени руками и пытаясь заснуть. Попытка обречена на провал. В голове ее теснятся вопросы, а тело слишком привыкло к спальнику, раскатанному на жесткой земле. В конце концов остаток ночи она сидит, глядя из окна на мир, который становится все более безумным, и думая, какую ржавь она должна со всем этим сделать.

Но утром, когда она выглядывает из окна, чтобы подышать влажным воздухом в безуспешной попытке очнуться, она случайно смотрит вверх. В сумраке рассвета там парит большой осколок аметиста. Всего лишь обелиск – она смутно припоминает, что видела его вчера, когда они въезжали в Аллию. Они всегда прекрасны, как блуждающие звезды, а она едва обращает внимание и на тех, и на этих при нормальном ходе вещей.

Однако сейчас она его замечает. Поскольку сегодня он гораздо ближе, чем вчера.

В центре любого строения имеется гибкая центральная балка.

Верь дереву, верь камню, но металл ржавеет.

10

Ты думаешь, может, тебе нужно стать кем-то другим.

Ты не уверена, кем именно. Прежняя ты была сильнее и холоднее или горячее и слабее. Любое сочетание качеств лучше подходит для того, чтобы выбраться из заварухи, в которой ты оказалась. Прямо сейчас ты холодна и слаба, и это бесполезное сочетание.

Может, ты смогла бы стать кем-то иным. Ты делала такое и прежде – это на удивление просто. Новое имя, новый фокус, примерка новой личности и подгонка для лучшей посадки. Несколько дней – и ощущение такое, что ты никогда никем другим и не была.

Но. Только вот одна «ты» – мать Нэссун. Именно это до сих пор останавливало тебя, и это решающий фактор. В конце концов, когда Джиджа будет мертв и можно будет спокойно оплакать сына… если Нэссун еще жива, ей понадобится мать, которую она знала всю свою жизнь.

Потому ты должна оставаться Иссун, и Иссун придется довольствоваться теми осколками тебя, которые оставил после себя Джиджа. Ты как можешь складываешь их, втискиваешь случайные осколки волевым усилием, если они не совсем подходят, не замечая хруста и треска. Пока ведь еще ничего важного не сломалось, верно? Сойдет. Выбора нет. До тех пор, пока хотя бы один твой ребенок жив.

Тебя будят звуки драки.

Вы с мальчиком расположились на ночь возле дорожного дома, среди нескольких сотен людей, у которых явно была такая же идея. На самом деле в самом доме никто не ночует – сейчас это не более чем каменный сарай без окон с водокачкой внутри, – поскольку по негласному соглашению это ничейная территория. И потому же ни один из нескольких десятков лагерей, разбитых вокруг дорожного дома, почти не прилагает усилий, чтобы общаться друг с другом, поскольку они слишком перепуганы, так что сначала бьют ножом, а потом спрашивают. Мир изменился слишком быстро и слишком радикально. Предание камня, может, и пытается подготовить каждого к частностям, но всеобъемлющий ужас Пятого времени года по-прежнему остается потрясением, с которым никто не может легко справиться. В конце концов, всего неделю назад все было нормально.

Вы с Хоа устроились на ночь и развели костер по соседству, на полянке среди равнинной травы. Выбора нет, и ты дежуришь по очереди с ребенком, хотя и опасаешься, что он заснет – когда кругом столько народу, опасно быть беспечным. Главная опасность – воры, поскольку у тебя полный путевой рюкзак и вы всего лишь одинокие женщина и ребенок. Огонь тоже опасен, поскольку вокруг в сухой траве слишком много людей, которые не знают, какой конец у спички поджигать. Но ты устала. Прошла всего неделя с тех пор, как ты жила своей простой, предсказуемой жизнью, и ты не сразу возвращаешься в состояние путешественника. Потому ты велишь ребенку разбудить тебя сразу же, как прогорит торфяной брикет. Это четыре-пять часов сна.

Но проходит много часов, когда почти на рассвете на дальнем конце сооруженного наспех лагеря люди начинают кричать. Люди вокруг тебя вопят: «Тревога!», ты выбираешься из мешка и встаешь. Ты не знаешь, кто кричит. Не знаешь, из-за чего. Это неважно. Ты просто сгребаешь рюкзак одной рукой, подхватываешь мальчика другой и поворачиваешься, чтобы бежать.

Он уклоняется прежде, чем ты успеваешь это сделать, и хватает свой тряпичный узелок. Затем он снова берет тебя за руку, и его льдистые глаза в темноте кажутся огромными.