Нора Адамян – Избранное (страница 71)

— Ты скажи, что я на операцию согласна, — напутствовала его Зоя. — Только не забудь, спроси, буду я хромать или нет. А вернешься, я тебе запишу, что мне надо сюда принести.

Он шел по палате, провожаемый глазами женщин, которые оценивали его, каждая со своей точки зрения.

— Мне нравится, когда человек большого роста, — одобрительно сказала Наташа.

— Бог с ним, с ростом, лишь бы человек был хороший, — отозвалась Анна Николаевна.

— Все же приятно, когда такой красивый. А кто он по специальности? — спросила Галя.

По специальности… Конечно, нефтяник! В том городе в те годы все мальчики были нефтяники. Геологи, эксплуататоры, машиностроители, химики — все нефтяники. И что бы ни говорили об этом городе, он неистребимо и прекрасно пахнул нефтью. Нефтью и морем. Едва этот запах влетал в окна вагона, человека охватывало счастливое ожидание. Ничего не стоили перед ним ароматы сосновых лесов, деревенские запахи костра и земляники. Они могли восхищать, умилять и радовать, а этот, вытянутый солнечным зноем от земли и моря, волновал и тревожил.

Потом, в повседневной жизни, он исчезал и возвращался только иногда, влетая в распахнутое окно или проносясь с ветром по ночному бульвару, над морем, подернутым радужной маслянистой пленкой.

В том Зоином доме не было лифта, который все проносится, проносится мимо твоего этажа. К тому дому со двора на третий этаж вела закрученная спиралью винтовая лестница. С нее человек ступал на площадку из тонкого гофрированного железа, площадка гремела под ногой, и Зоя всегда знала, к соседям это идут или к ней.

Она ждала, одетая с юной придирчивостью, готовая к долгой прогулке по главной приморской аллее бульвара, где розовыми пушками цветут деревья настоящей мимозы, потому что желтые цыплячьи шарики — это вовсе не мимоза, а разновидность акации. Это сообщил Сенечка Буров, с которым она гуляла и дружила до Леонида.

А Леонид тогда встречался с Майкой Грумберг, золотистой, мелко кудрявой филологичкой с тоненькими ножками.

Потом все переменилось, только потому, что чей-то чужой ребенок сидел на тротуаре и ревел, размазывая по лицу слезы.

Они все прошли мимо, кто посмеиваясь, кто вовсе не обращая внимания. Сенька что-то рассказывал, крепко обхватив длинными пальцами кулачок Зои и прижимая ее локоть к своему боку.

Остановился только Леня Богатов. Бросил свою Майю и присел на корточки перед зареванным малышом.

Было уже неважно, что именно он сделал. Важно, что Зоя вдруг увидела его по-иному и сразу поняла, что нужен ей не Сенечка Буров, а Ленька Богатов. Почему-то навсегда запомнились его большие руки и сосредоточенные глаза, когда он старательно вытирал ребенку лицо своим платком.

Курица Майка притопывала ножкой: «Ну, скоро ты?»

Зоя между прочим сказала Богатову:

— Ты, кажется, живешь в Сабунчах. Так вот, учти, когда у тебя между лекциями «окно», можешь приходить ко мне. Это совсем рядом с институтом.

Она не ограничилась бы этим, но Леня пришел буквально через день. Зоя закинула под тахту большую горбушку с маслом, которую приготовилась есть, и изжарила ему яичницу с помидорами.

Первое время они не ходили на бульвар, чтобы не встречаться с Майкой. Зое, собственно, было все равно. Ей даже нравилось, что Сенечка мрачнеет от ревности. Но Леня сказал: «Лучше не будем пока никого обижать».

Они ходили в безлюдный нагорный парк, откуда открывалась вся бухта. По темной воде скользили зеленые и желтые огни пароходов. Влажная моряна доносила музыку, которая казалась печальной именно оттого, что пролетала большое расстояние. Парк был разбит на месте старого кладбища. Зоя садилась на ступеньки большого гранитного креста и, глядя на море, ждала главных слов в своей жизни. Не дождавшись, она их сказала сама и вернулась этой ночью домой в неизвестности и смятении.

Только на другой день вечером звякнула площадка, по коридору прозвучали торопливые шаги Леонида. Открыв дверь, Зоя протянула ему холодные от волнения руки, и он прижал их к лицу, отдавая себя ей, первой и единственной, навеки.

5

К Наташе пришли посетители. Мама на коротеньких ножках, в прическе, уложенной с таким расчетом, чтобы увеличивала рост. И папа, во внешности которого благодушный дед-мороз уживался с закоренелым бюрократом.

Оба вились вокруг дочки, как шмели вокруг цветка. Мама прибирала в тумбочке, чтобы разместить принесенную снедь — курицу, ветчину и еще множество других свертков.

— Не ела бы ты столько сладкого, Наточек. Со вчерашнего дня целый торт умяла.

— А зачем ты его принесла? — Рот у Наташи был набит печеньем.

— Что ты ее оговариваешь? — сказал папа. — Пусть ребенок питается.

— Много сладкого не полезно есть. И в журнале «Здоровье» пишут, и по телевизору говорили. Фрукты — сколько угодно, а сладкое — без пользы.

— Ладно, наши деды ели, не разбирались, и покрепче нас были.

Папа оглядел палату, ища сочувствия и поддержки.

— Я фрукты тоже ела, — сообщила Наташа, — меня тетя бананами угощала. А ты принесла бананов?

— Ой, нет! — огорчилась мама. — Вы не знаете, где вам бананы брали?

— А ты тетю яблочком угости, — сказал папа, — она тебя бананом, а ты ее яблочком.

До сих пор Наташины родители из деликатности не замечали Зою, но теперь мама поинтересовалась, какой у Зои перелом, как это случилось, и тут же рассказала о себе:

— Сижу на работе в своем ателье, — я, знаете, модельером работаю, — как вдруг мне говорят: «Алевтина Ивановна, вас к телефону». Ну, думаю, клиентка какая-нибудь. У нас ателье первого разряда, артистки шьют, народные даже, кандидатки наук всякие. Целый день звонят, вызывают меня. Ну, иду так безразлично к телефону. И вдруг мне говорят: «Ваша дочь ногу сломала». Бухнули прямо так, без подготовки. Вы представляете мои переживания? Я прямо трубку выронила.

— Ладно, Алечка, — сказал муж, — к чему плохое вспоминать? Ты лучше хорошее вспоминай.

Зоя подтянулась на своих вожжах. Теперь она это делала самостоятельно и могла то посидеть, то откинуться на подушке. Приподнявшись, она увидела, что Галина лежит укрытая с головой.

— Плачет, — шепотом сказала Анна Николаевна. — Профессор велел к операции готовить. Второй раз будут делать.

— Кость не зарастает?

— У нее не кость. Ее трамвай протащил по рельсам. Всю ногу разворотило. С живота кожу снимают, нашивают на рану. Да не всегда приживается.

— Халтурят. Портачи потому что, — непримиримо заявила Варвара.

— Так нельзя говорить, — вмешался Наташин папа, — врачи — специалисты своего труда. А ошибки в каждом деле возможны.

— Да вы посмотрите, посмотрите! — Варвара выставила под углом локоть и подтолкнула кисть. Вся рука беспомощно закачалась. — Видал? — торжествующе сказала она. — Крепости никакой нет.

— А возможно, в данном случае нельзя было сделать иначе, — стоял на своем папа.

— Ничего, — мстительно сказала Варвара, — я их притяну. У нас в доме писатель живет, он мне такое заявление напишет — бывай здоров. Они у меня все до единого почешутся.

И, не желая больше разговаривать, она ушла из палаты.

— Это заместо благодарности. Сколько же они с ней возились — это не передать…

Анна Николаевна будто ни к кому не обращалась, но на самом деле она давно уже терпеливо и напряженно ожидала, что Наташина мама обратит на нее внимание. И теперь, выражая свое неодобрение, осуждение, она как бы деликатно и ненавязчиво напомнила о себе.

Алевтина Ивановна отобрала несколько яблок и, обойдя кровати, сложила их на тумбочку Анны Николаевны.

— Это вам гостинчик, — сказала она звучным, полным голосом и так же громко продолжала говорить о том, чего так неотступно ждала Анна Николаевна: — Ну, позвонила я вашему сыну вчера днем, в воскресенье то есть, как вы просили. Ответил женский голос. Я спросила: «Кто говорит?» Отвечает: «Жена».

— Цыганка, — часто закивала головой Анна Николаевна, — это цыганка.

— Я говорю: а где Александр? «Он сейчас на работе». А в больницу к матери почему не приходите? «Придем», — говорит. И я с ней больше не стала распространяться.

— Ну, правильно, правильно, — опять закивала Анна Николаевна.

— А вечером я и ему дозвонилась. У нас все удобства, телефон в комнате. И тут он сам подошел. Хотелось мне его отругать как подобает…

Анна Николаевна протестующе замахала руками.

— Нет, я ничего такого не сказала, только напомнила: «Мать-то у вас одна, а внимания от вас не видит. Потом хватитесь, да поздно будет». А он говорит: «Я обязательно приду». А еще сказал: «Передайте матери, если кто будет ее навещать, пусть приглядывается».

— Это кто же будет навещать? — с тревогой спросила Анна Николаевна.

— Так сказал без всякого объяснения. Я говорю: и жена пусть приходит. Все-таки женщина, уход какой-нибудь окажет. А он ответил: «В этом деле у меня еще полная неизвестность».

— Уж чего там неизвестность. В моей комнате живут с цыганкой-то.

— Может, не регистрировались еще.

— Это конечно. А все равно…

— Вам она не нравится? — тихо спросила Галя.

— Уж чего там нравиться… Цыганка, она и есть цыганка. Но по мне, хоть бы один конец. Знать бы, к кому приноравливаться. Леночка была. Тихая женщина, ничего. «Ты, говорит, не очень привыкай». Теперь — цыганка.

— Национальность не причина, — сказал Наташин папа, — и среди цыган могут быть хорошие люди.

Тут нечего было возразить. Как-то торопливо, бочком, в палату вошла Варвара Петровна, пошарила у себя в тумбочке и снова вышла, улыбаясь лукаво-виноватой улыбкой и прижимая здоровой рукой пакетик, завернутый в газету.