Нора Адамян – Избранное (страница 54)
Пеньков вдруг мелко затрясся. Слезы потекли по лицу, странно облагороженному шлемом белой марлевой повязки.
— Что я искал всю жизнь? Понимания и сочувствия. И что я встречал? Недоверие и презрение. А раз так, пусть, пусть… Теперь все равно.
Он схватил со стола кусок ваты и швырнул на пол.
Кондукторши в дверях прыснули.
Ксения, уже надевавшая шинель, круто обернулась.
— Извините, мадам, — Пеньков галантно приложил руку к груди. — Женщина превыше… Преклоняюсь.
На улице падал первый мокрый снег. Было холодно. Пенькова завернули в одеяло.
Машина постояла перед светофором напротив кино. Яркий свет реклам и фонарей освещал пестрые пуховые женские шарфики. Ксении давно хотелось такой — сиреневый, но она не знала, где их покупают. У нее всегда было мало времени на «дамские штучки» — так называл Вадим ее дела с портнихами, разговоры о платьях, о модах.
У кино было много народу. Шла новая картина.
— А что у нас сегодня по телевизору? — спросил Сема.
Подстанцию недавно премировали телевизором, и теперь каждый день включали программу от начала до конца.
— Хорошо смотреть картину, когда очередь на вызов у тебя последняя, — мечтательно сказал Сема.
Пеньков жалобно охал. Рассеченная голова начала болеть.
— Вся жизнь прошла, — стонал он, вылезая из машины. — Пролетело все, ничего не осталось, ни следа, ни былиночки. По чьей вине? Исключительно по своей…
— Вам еще жить и жить, — утешила его Ксения.
— Жить… Но как, доктор? Вот вопрос. Хотелось бы жить достойно…
Дежурный врач недовольно ворчал: «Что у меня, вытрезвитель, что ли?..»
Ксения молча оформила документы.
Лаврентьев открыл все дверцы в машине — выветривал винный дух.
9
Теперь Ксения знала, что Алексея Андреевича она не любит. Он допытывался:
— Я не понимаю, что произошло? В чем моя вина?
Лгать было не к чему. Говорить трудно. Она молчала.
— После всего… Когда я имел основания думать…
Прихожая — неподходящее место для объяснений. Ксения мыла руки. Доктор Колышев стоял, опершись локтем о стену. Когда мимо кто-то прошел, он беззаботно покачал ногой и, улыбаясь, громко сказал:
— Я рад, что вам понравился мой разбойник.
Все это было недостойно и ненужно.
Ксения сказала:
— Андрюша не хотел, чтобы вы знали о его поездке с нами. Я жалею, что Володя вам об этом проболтался.
Он заторопился:
— Но я ничего от вас не скрывал. Ничего не утаивал. Даже больше: я надеялся, что когда мы лучше узнаем друг друга…
Снова кто-то вошел, и Алексей Андреевич замолчал.
«Я соглашусь оформить наши отношения, — мысленно говорила за него Ксения, — а пока… «волшебные вечера»…»
Она вытерла руки и вышла в гараж. Мертвенно поблескивали вытянутые тела машин. Противно пахло бензином. Было холодно.
Ксения вернулась в большую комнату, где светился только синий экран телевизора. Кто-то услужливо пододвинул ей стул. На экране певица с голыми руками, закатывая глаза, выводила:
Сема слушал, блаженно приоткрыв рот. Любаша, уже одетая в пальто, не могла оторваться от телевизора и уйти домой. А Ксения все думала: «Что же я наделала, что наделала… Чем теперь оправдаться перед собой, на что опереться?» Что у нее есть? Шурка, с крутым лбом, с заусеницами на вечно грязных руках. Когда они остаются одни, он лезет целоваться и обижается: «Ты меня без любви поцеловала, поцелуй еще». Ксения вызывала в памяти его лицо, его увертливое, теплое тельце. Но и Шурке она нужна твердая, уверенная в своей правоте, в своей стойкости.
С ней случилось что-то ненужное, горькое, и уже ничего нельзя поправить. Однажды девушка-студентка нечаянно просидела под лучами рентгена полтора часа. Она была еще совсем здоровая, смеялась, разговаривала, а Ксения знала, что девушка уже сожжена, убита, что неизбежно, неотвратимо появятся страшные последствия ее ошибки.
Ксении хотелось закричать, заплакать. Она сидела не двигаясь, сдерживаясь. Раздались три звонка. Кто-то провел рукой по ее волосам, по плечам. Это Алексей Андреевич стоял позади ее стула и, уходя, прощался с ней, пользуясь темнотой.
Ей стало еще горше. Володя, вздохнув, пересел к телефону. «Как же я поеду? Я ничего не могу». Она плакала беззвучно, без слез.
Надо вызвать Вадима. Пусть увезет ее домой. Пусть все узнает. Больше нельзя…
За Ксенией в комнату вошла Евгения Михайловна. Она о чем-то спрашивала. Не слушая ее, Ксения схватила телефонную трубку и торопливо набрала номер. Вадим сонным голосом стал перечислять, что делал Шурик. Ксения сказала:
— Приезжай сюда. Сейчас.
— Сейчас? Какое дело, Ксюша?
Она бросила трубку и легла лицом на диван, обитый холодной скользкой клеенкой.
— Я сегодня больше не могу работать. Вызовите кого-нибудь. Я не могу!
Засунув кулаки в карманы халата, Евгения Михайловна смотрела на Ксению:
— Что это стряслось? Нездоровы?
Она деловито взяла руку Ксении, шевеля бледными губами, сосчитала пульс, потом немного подумала и спросила:
— Боли где-нибудь?
Ксении хотелось закричать. Она закрыла глаза:
— Прошу вас, я здорова. Просто не могу. Бывает же так.
— Ну почему бывает? — неодобрительно переспросила Евгения Михайловна. — На все должна быть причина. Заболел человек — ясно. А у вас температура, нормальная, пульс прекрасный. И вдруг — «не могу». Похоже на женскую блажь. А нам с вами это не пристало. Не подобает. И горе случится у человека, так он должен себя пересиливать.
Она стояла над кушеткой и рассуждала, подкрепляя свою речь примерами из прошлого:
— Вот еще не так давно, в эту войну, была у нас врач Турова, Вера Викторовна. Как, бывало, бомбежка, она сейчас ложится на диван. Голову в платок закутает, с места не сдвинешь. У нас самый разгар работы, рук не хватает, а она откровенно заявляет: «Боюсь, не поеду». Взять себя в руки не могла. И уважения не заслуживала.
Из соседней комнаты доносилась музыка телевизора. На тумбочке стрекотал будильник. Каждый звук мешал.
— На ближайший вызов я за вас поеду. А вы встряхнитесь тем временем.
— Я мужа вызвала.
— Ничего. Вадим Дмитрич человек молодой. Он за труд не сочтет. — Она крикнула в окошко своему фельдшеру: — Николай Матвеевич, сейчас мы будем на очереди.
— Не надо, — попросила Ксения. — Я сама.
— Нет уж. Отдохните, соберитесь. По врачу весь персонал равняется. Этого забывать нельзя.
Любила Евгения Михайловна изрекать истины. Но она ни о чем не спросила. Спасибо и на этом. И уехала не в свою очередь, куда-то далеко, за Лихачевку. А ее строгий, назидательный тон, который вначале только раздражал, точно снял напряжение в горле и на сердце. Ксения встала, отряхнула халат, вынула из сумочки расческу, провела несколько раз по легким рассыпающимся волосам. И когда Володя сообщил, что «в шестнадцатом отделении милиции посинел мужчина», Ксения нашла в себе силы улыбнуться:
— Посмотрим, с чего это он у них посинел.
10
В дверях отделения милиции их встретил затянутый в ремни милиционер. Вежливый, как хозяин дома, он, тяжело бухая сапогами, пошел вперед, ежеминутно оборачиваясь к Ксении и предупреждая: «Тут у нас лесенка», «Тут порожек», «Сюда пройдите».