Нора Адамян – Избранное (страница 11)

Сверху дети казались совсем маленькими. Жалкая, ковыляющая фигурка мальчишки и девочка, сидящая в сиротливой позе, с подогнутыми коленками.

Она могла пожалеть их до отчаяния, но сдержала себя. Не надо этого. Нельзя. Над ними было синее небо, раскачивались сосны, шумела река.

Дети не сразу услышали голос Алены. Первый поднял голову Вена, посмотрел вверх, тотчас взмахнул удочкой и принялся ее скручивать. Дети поднялись по крутой дорожке, и в ведерке, которое несла Гая, бились носами о стенки две маленькие синие рыбки.

— Выпустили бы их, — пожалела Нина.

— Ага, какая хитренькая! — с азартом закричала Гаяна. — Ни за что не выпустим.

— Их сейчас почистить и на сковородочку, — подтвердила Тася.

Она уже сменила юбку на черные сатиновые шаровары и на минутку оторвалась от грядки, чтоб взглянуть на добычу.

— Они на мокрицу берут. Знаешь, под камнями такие серые мокрицы сидят, — захлебываясь, объяснял Артюша. — Нина, я тоже буду ловить. Мне Вена удочку даст. Да, Вена?

Он держал Вениамина за рукав и смотрел на него радостно-преданными глазами.

— Даст, конечно, даст. У него удочки есть, — пообещала Тася.

В запачканных землей, обтягивающих ее шароварах, с тяпкой в руках, она чувствовала себя так же непринужденно, как в платье. Присев на корточки, она быстро перебирала каждый клубничный кустик, выдирала вокруг него сорную траву, несколькими ударами тяпки рыхлила землю. Ряды, которые она прошла, четко и ярко зеленели на темной земле.

Алена кричала с крыльца, что пора за стол, а Нина с детьми все стояли, завороженные красивой работой.

— Я тоже хочу так, я тоже, мама, — заныла Гаянка.

— А вот уже и Николай Богданович бежит, — сказала Тася.

И только тогда Нина повела детей в дом.

Николай ел много, не разбираясь, как каждый наработавшийся за день мужчина. Настроение у него уже переменилось. Приезжало начальство, похвалили новый корпус турбазы, и Николай долго рассказывал об этом Алене, требуя ее неослабного внимания.

— А Магомаеву это, конечно, не понравилось, так он все уводит, уводит Бабича и Эсенова. Я говорю: вы хоть взгляните внутрь, на отделку, а он их к парникам тащит. Ну что там, в парниках, смотреть? А сам мне мигает. Я, мол, в твою пользу их увел, там у тебя лежаки в два яруса, кто знает, как к этому отнесутся… Ты меня слышишь?

— Конечно, слышу.

— Я рассказываю, а ты ложкой по кастрюле скребешь.

— Что ж мне теперь, не есть, не дышать?

Снова назревал раздор. Нина спросила первое, что пришло в голову:

— Николай, а что за ярусы там у тебя?

Он отвлекся и стал объяснять, какое это нужное приспособление для турбазы, особенно в летние месяцы и в зимний сезон, когда наплыв и турбаза прямо-таки трещит, а двухъярусные койки, вроде спальных вагонов, сразу удваивают число мест. Николай на свой риск оборудовал ими несколько комнат в новом корпусе, но, как всегда, нашлись злопыхатели и консерваторы.

— Говорят, будто лагерь напоминает нары тюремные, — горячо размахивала руками Алена. — Нет, ты посуди, кому напоминает? Туристам, которые приезжают, самое большее по двадцать лет. Они никаких лагерей и не видели и, даст бог, никогда не увидят.

Вмешался Николай:

— И потом, какие они тюремные? Светлые, чистые… Разве тюрьмы такие бывают?

— Коля! — предостерегающе окликнула Алена.

В дверях стояла Тася, уже опять в полосатом платье, умытая, подмазанная.

— Ну, я пошла, Алена Ивановна. Если Веночка вам не нужен, я его с собой возьму — овес донести.

— Ты сядь, пообедай.

— Спасибо. Я с мамой обедала.

Она постояла, пока Вена поднялся из-за стола, одернул курточку, нашел свою фуражку.

— Вена, ты еще придешь? Придешь? — умолял Артюша.

— Нет, сегодня он больше не придет. Ему еще надо бабушке помочь.

Они ушли, и Алена стала точить Николая:

— Ты хоть вокруг глядел бы. «Тюремные» да «тюремные», а она в дверях. Вот привадила к дому!

— Да ну тебя, в самом деле. Не могу я при каждом слове оглядываться.

— Что же делать, — неожиданно покорно вздохнула Алена, — и ей жить надо. Устроил бы ты ее на работу.

— Да говорил уже тысячу раз. Не хочет Магомаев. А прямо не скажет. Знаешь, какая у него привычка: не сегодня, не завтра, а там еще погоди. И во всем так. Поверишь, Нина, до того трудно работать. За все отвечаю, а прав никаких. И чуть что — напоминают: ты, мол, на нашей земле всем пользовался, когда нас не было. Как будто я виноват.

— Ни в чем мы перед ними не виноваты, а все-таки опускали глаза, когда они вернулись.

— С чего мне глаза опускать? Я, что ли, их выселял?

— Когда с тобой хоть чуть несправедливо обойдутся, ты на весь мир злой. А их в одночасье, с детьми, со стариками, неизвестно куда. Грузовики гудят, скотина некормленая ревет… Вспомнить страшно.

— Кое-кого и за дело.

— Тех бы и брали. Мы всех наперечет знали, кто немцам помогал. А народ за что?

— Опять началось! Уж говорено-переговорено. Они и сами про это забывать стали. Особенно молодые. Касьян мне недавно плакался: жалею, говорит, что приехали. Я, говорит, в Казахстане материально лучше жил. Только из-за стариков вернулся.

— Сильно они переменились? — спросила Нина.

— Да как сказать… Они за это время и здесь, наверное, переменились бы. Гармошки прежней почти не услышишь, танцы другие. Суше народ стал.

— Кто Али был, все Аликами поделались, из Муратов Маратами стали. Черкески на голубые костюмы сменили. Вместо коней на «Москвичах» разъезжают. А на прошлой неделе я в горах был, в одном коше айрану напился — так, смотрю, хозяйка руку за деньгами тянет. Я за нее со стыда сгорел. Было это раньше?

— Ну и что? — запальчиво закричала Алена. — Раньше на кош за все лето один-два человека зайдут. А сейчас туристы, геологи, дорожники табунами шастают. Где она на них дарового айрана наберется? А что теперь все девчонки учиться пошли, это ты не видишь? И в черкесках им тоже не век было ходить.

— В общем, течение жизни, — философски сказал Николай. — А я рад, что ты к нам приехала, Нина. И еще я очень Георгия Степановича жду. Хочу, чтоб он меня кое в чем поддержал своим авторитетом. Магомаев с ним очень посчитается.

— Человек отдыхать приедет, — укоризненно сказала Алена.

— Что ж, я его камни, что ли, заставлю возить?

В горах темнеет рано. В ущелье солнце быстро проходит от горы до горы. Дети осоловели от дороги, от воздуха, от сытной еды. Нина разбирала вещи. Артюша уже лежал. Сонная Гаянка медленно раздевалась.

— Мама, а как это их выселяли? Почему?

— Ложись быстрей, — сказала Нина, — несправедливо выселяли. Весь народ наказали за нескольких предателей.

— Когда это было?

— Во время войны.

— А-а-а… — зевнула Гаяна. — Это еще в прошлые времена…

Нина легла, не разобрав вещей. Думала, что уснет, и не уснула. За стеной о чем-то препирались Алена и Николай. Голоса доносились бубнящие, сплошные, без отдельных слов. Далеко в ущелье кто-то пел песню. Потрескивал деревянный дом. Подошла ближе, зашумела громче река.

Все это уже было в жизни: ночной шум реки, горы, запахи. Только тогда они заключали в себе предвкушение и ожидание.

Это здесь, в маленьком дворике, Шамши доила корову. Пахло молоком и дымом. От реки поднималась темнота, небо казалось зеленым. Тоненькую, подпоясанную платком Шамши Нина считала старухой, а Шамши было тогда, наверное, столько лет, сколько Нине сейчас. Ее дочка Мардзият смеялась над тем, что Нина принесла с гор желтые, в темных крапинках лилии. Мардзият хохотала и брезгливо крутила головой. Красивые лилии пахли остро и противно. А перед Ниной была еще вся жизнь и главное в жизни — Георгий.

У Алены тогда тяжело болел туберкулезом ее первый муж, Вадим, красавец с огромными серыми глазами, которые смотрели холодно на всех, кроме Алены. Он ей говорил:

— Я бы умер хоть сейчас, если бы ты умерла со мной.

Он ревновал даже к Нине, когда она обнимала Алену. Уже тогда без всякого основания он люто ненавидел молодого техника Лучинского, который, здороваясь, во весь рот улыбался Алене.

Чахотка убила Вадима в годы войны, в дни оккупации, когда Алене почти нечем было его кормить.