Ноэль Фицпатрик – Слушая животных (страница 7)

Барнашронская начальная школа была очень маленькой. В моем классе учились три мальчика, включая меня, и три девочки, а всего в школе было не больше тридцати пяти учеников. Я был маленького роста и ничем особенным не выделялся. Помню, что каждый раз, когда собирали футбольную команду, я оставался в стороне. Меня не выбирали никогда, за исключением случая, когда один мальчик заболел. И — о чудо! — мне удалось забить гол! Это был самый замечательный день за все время, проведенное в начальной школе.

Я стал посещать эту школу с четырех лет и проучился там восемь лет. Первые четыре года все шло хорошо, но потом у нас сменился учитель, и тут мне пришлось нелегко. Начальная школа — с точки зрения педагогики — самый важный этап формирования личности ребенка. Но мне казалось (и до сих пор кажется), что в эти драгоценные годы — с восьми до двенадцати лет — я слишком многое недополучил. Почти все время мы проводили, распевая псалмы и гимны и молясь с четками в руках, носили дрова, чтобы поддерживать огонь в камине, и подкладывали бутылки с горячей водой за спину учителя.

А еще мы делали всевозможные игрушки из подручных материалов, но арифметике, письму и чтению нас учили из рук вон плохо. К сожалению, практическая и интеллектуальная польза от такого обучения была слишком мала. За мельчайшие проступки нас сурово наказывали. Телесные наказания были нормой, и я частенько получал пару ударов длинной тонкой палкой. Самое суровое наказание — двадцать ударов — я получил, когда меня заподозрили в краже.

Мы делали игрушечную мебель из прищепок для белья. Аккуратность всегда была моей сильной стороной, и мне удалось сделать отличное кресло-качалку. Когда лак просох, я забрал свою поделку с подоконника, чтобы отнести домой. Но одна из одноклассниц заявила, что это кресло сделала она, и учитель, не разбираясь, поставил меня перед классом, велел вытянуть руки вперед и двадцать раз ударил розгой по раскрытым ладоням — десять по левой и десять по правой. Я на всю жизнь запомнил это несправедливое наказание.

Мне очень жаль, что мои воспоминания о начальной школе связаны скорее с чувством несправедливости, чем с получением каких-либо полезных знаний. В двенадцать лет я писал в тетрадях в линейку, как восьмилетний ребенок. А хуже всего было то, что я не понимал, что ничего не знаю, и считал это нормой. Наказания назначались от имени Бога. Школа была религиозной, и я не припомню, чтобы кто-то усомнился в справедливости того, что происходило. Никто, включая моих родителей, не видел в этом ничего особенного. В то время во имя Бога и церкви порой делалось такое, о чем лучше не вспоминать.

Начальная школа почти ничему меня не научила. Трудно сказать, подстегивало ли это меня впоследствии, заставляя упорно наверстывать упущенное, или, наоборот, мешало, но это точно усложнило мое обучение как в средней школе, так и в дальнейшем. Одно из ощутимых и по сей день последствий — мой чудовищный почерк.

* * *

В 1972 году, после смерти моего деда Джона, к нам переехала бабушка Энни, мамина мама. Она была очень элегантной дамой, и мы заботились о ней до конца ее дней. Мы возвращались домой из школы, обедали, а потом вместе с мамой и бабушкой молились, перебирая четки, как это делали во всех католических ирландских семьях. Потом каждый получал задания по хозяйству — принести торф для очага или заняться делами на ферме.

В 70-е годы сельские семьи в Ирландии не имели возможности обучать своих детей каким-то дополнительным навыкам, кроме жизненно необходимых. Сегодня мои друзья обучают детей игре на гитаре, отправляют их на уроки карате, плавания, танцев и футбола. И мне очень жаль, что я был лишен этого в детстве. У нас было несколько занятий по плаванию, но меня они привели в ужас, и никто не попытался это исправить. Я и сейчас плаваю очень неважно. Мне очень хотелось заниматься в драмкружке, но подобные вещи не входили в список приоритетов моих родителей.

Мне нравились комиксы, где было много картинок и мало слов, они в полной мере соответствовали моим ограниченным навыкам чтения. Я держал их в тайнике под кроватью и в своем розовом деревянном стенном шкафу. Покупал я их на деньги, полученные за помощь фермерам на рынке скота. А иногда мне удавалось приобрести их на периодической школьной распродаже комиксов, где мы продавали свои старые книжки и покупали другие. Честно говоря, я думал, что комиксы — это мой секрет, но только до тех пор, пока не подросла Жозефина и не стала их у меня таскать. Узнав об этом, я был вне себя, но, к счастью, у нас оказались разные интересы. Она предпочитала «Бино» и «Дэнди», а я обожал комиксы «Марвел» — «Люди X — самые необыкновенные супергерои!». Моим любимым героем был Росомаха. Впрочем, комикс «Бэтмен и Робин» мне тоже очень нравился. Я был страстным поклонником всех супергероев, особенно тех, которые умели волшебным образом восстанавливать свои кости или летать! Я знал, что Бэтмен и Росомаха отличались от всех людей. Они чувствовали, что их не понимают. Бэтмен всю жизнь искал любовь, которую утратил с гибелью родителей, а Росомаха вообще был мутантом с металлическим эндоскелетом и обладал способностью самоисцеляться.

Я убегал в мир комиксов, потому что мечтал о мире, в котором супергерои смогут спасти всех.

Когда в своих мечтах я улетал с мистером Робином с нашего каштана, нас часто сопровождали любимые супергерои. Мистера Робина, естественно, сопровождал Бэтмен, но порой появлялись Росомаха и его товарищи. Вместе мы обладали способностью исцелять — мне этот дар казался самым удивительным из всех!

Однако реальная жизнь на ферме в Баллифине была очень далека от жизни в Готэм-Сити. Здесь нужно было присматривать за овцами и коровами, менять соломенные подстилки в сараях, выгребать навоз, пропалывать турнепс, запасать сено и силос, убирать ячмень и тому подобное — бесконечный цикл сезонных работ. Наряду с прополкой турнепса мне не нравилось выгребать навоз, смазывать стойла и собирать камни. Чтобы выгрести навоз, нужно было прикрепить к трактору специальный широкий совок, а потом заехать на пандус и опустошить содержимое совка в специальный контейнер. Много лет спустя, работая ветеринаром на ферме, я стал свидетелем того, как кто-то из работников погиб, делая это: трактор опрокинулся прямо в контейнер с навозом. Ужасная смерть! С тех пор мысль о возможности утонуть в навозной жиже стала моим кошмаром.

Смазывать маслом стойла было безумно скучно, особенно в разгар лета. Зимой в хлевах коровы поедали траву из силосной ямы. над которой трава, накрытая полиэтиленом, горкой возвышалась между двумя подпорками. Иногда коров кормили зерном из лотков. Спали животные в стойлах, разделенных металлическими решетками. И летом нам приходилось отскребать от решеток присохший за зиму навоз, потом чистить их проволочными щетками и смазывать отработанным маслом из двигателя трактора.

Но больше всего я ненавидел сбор камней. Их нужно было убирать с поля после вспашки и рекультивации. Это был очень утомительный процесс бесконечного хождения за медленно ползущим трактором, к которому был прицеплен большой металлический контейнер. Заметив камень, его нужно было подобрать и кинуть в эту емкость. Когда я был слишком мал, чтобы поднимать большие камни, я водил трактор. И это было просто грандиозно, потому что вести трактор по прямой было легко. Но старшие сестры и брат на меня обижались. В конце концов, когда я подрос, мне пришлось собирать камни вместе с ними. А поскольку почвы у нас в основном каменистые, это было совсем не весело.

Со временем я научился разворачивать трактор — и довольно неплохо (если не вспоминать тот случай, когда я чуть было не свалился в ручей вместе со всем урожаем ячменя). И тогда мне поручили прикатывать почву. К трактору прицепляли каток — большой металлический цилиндр на оси, который должен был выравнивать почву и вдавливать оставшиеся мелкие камни перед посевом семян, чтобы потом комбайн не цеплял камни с землей при уборке урожая. Мне нужно было просто вести трактор по прямой до конца поля, а потом разворачиваться и ехать назад. Я очень этим гордился! Однажды наша соседка миссис Коулмен, очень встревоженная, позвонила маме, чтобы сообщить, что по нашему полю сам по себе едет трактор. Я был так мал, что меня за рулем попросту не было видно!

Бывали сельскохозяйственные работы, которые многим казались довольно забавными. Например, уборка сена и силоса или купание овец. В них принимали участие все наши родственники, друзья, а порой и просто прохожие. Овец мыли дважды за лето. Эта процедура избавляла их от паразитов — мясных мух, блох и клещей, а также от парши, то есть от всего, что могло привести к серьезным проблемам со здоровьем. Творилось что-то невообразимое. Всех овец сначала собирали в загоне, а потом сталкивали в огромную канаву, заполненную водой с дезинфицирующим раствором. Все это сопровождалось столпотворением, криками, смехом, громким блеянием. Брызги едкой воды разлетались во все стороны. Людям дезинфекции доставалось не меньше, чем овцам. Перепуганные овцы пытались выбраться из канавы по скользким склонам. Они этот процесс ненавидели и были так напуганы, что от страха из них вылетал кал. Но их снова сталкивали в эту огромную «ванну для купания», и им приходилось плыть к другому ее краю, чтобы выбраться наружу. Но если отец или кто-то из его помощников считал, что овца недостаточно продезинфицировалась, ее загоняли обратно пинком ноги в резиновом сапоге. Люди были мокрыми с головы до ног, но все были в приподнятом настроении после такого веселого «циркового представления». Оно веселило всех, кроме несчастных овец.