Нодар Думбадзе – Я, Бабушка, Илико и Илларион (страница 22)
– Аджан! – не замедлил явиться буфетчик.
– Пей! – сказал я, протягивая ему стакан.
– На работе не пьем! – ответил Риголетто и осторожно поставил стакан на стол.
Я обнял буфетчика и спросил:
– Ты знаешь, что такое политэкономия?
– И политику знаю, и экономию!
– Тогда скажи мне: что такое товар?
– Какой товар, бесфактурный?
– Нет, фактурный!
– Все, что лежит на витрине, – это товар. Есть еще товар на складе…
– Правильно! А этого мертвеца видишь? – указал я на Доментия.
– Спит, – сказал Риголетто и усмехнулся.
– Это Серапиона.
– Не Серапиона, а Доментий.
– Я говорю тебе – Серапиона, – сказал я, потом залпом опорожнил стакан и вдруг почувствовал, что вокруг меня все завертелось. Стол, я и Риголетто очутились на стене. «Сейчас полетим вниз!» – промелькнуло в голове. Я зажмурился. Когда я открыл глаза, все было в порядке… – Ты меня не знаешь? – спросил я Риголетто. – Я – Зурикела Вашаломидзе… А ты знаешь, что такое политэкономия?
– Ва, сказал же, знаю! Принести счет?
– Неси!..
Риголетто ушел, принес огромные бухгалтерские счеты и бойко застучал костяшками:
– Два шашлыка – сорок рублей, два хлеба – шесть рублей, водка, зелень, сыр… В общем, всего триста рублей…
– Триста рублей – это много… Хватит и пятидесяти…
– Ты что?!
– Дай, говорю, рублей пятьдесят, для машины достаточно… Не хочется тащиться пешком…
– Знаешь, что я тебе скажу?.. – В руке у Риголетто сверкнул аршинный нож.
– Ты что, убить меня хочешь? – спросил я.
– Выкладывай деньги! – прошипел буфетчик.
– Обыщи меня! Найдешь хоть один рубль – ставлю два литра!
Риголетто молча схватил меня за воротник.
– Дядя Доментий! Товарищ Доментий! Доментий! Вставай, проклятый, убивают! – завопил я.
Доментий открыл глаза, взглянул на меня невидящим взором, махнул рукой и переложил голову с одной тарелки на другую.
– Отпусти! – взмолился я. – В залог вот его оставлю! Мало тебе этого?
– Мало! – ответил буфетчик. – Выкладывай деньги! Шутки – потом!
– Ладно! – согласился я. – Отпусти меня…
Риголетто разжал пальцы. Я схватил портфель управдома, раскрыл его и потряс над столом. Портфель был пуст. Тогда я вывернул карманы пиджака Доментия. В них оказалось четыре тридцатки.
– Сто двадцать рублей. Гони еще восемнадцать червонцев!
Теперь я перешел на карманы брюк. В них оказалось сто пятьдесят рублей.
– Гони еще тридцать! – сказал Риголетто.
– Бессердечный ты человек! Неужели у тебя детей нет? – попробовал возмутиться я.
– Нету! – отрезал буфетчик.
– Тогда эти тридцать рублей я удержу за бездетность! – сказал я и направился к двери.
– Убери с моих глаз эту падаль, – крикнул Риголетто, – иначе я за себя не ручаюсь!
Я понял, что оставлять здесь управдома опасно.
Взвалив Доментия на плечи, я кое-как выбрался из владений Риголетто.
В ту ночь я, Доментий и Софья спали вместе, в одной постели. Спали безмятежным сном, без всякой прописки, и ни одному из нас не было стыдно.
Кого я вижу!
Вот уже третий год я живу в Тбилиси. В деревне меня называют «городским жуликом», в городе «деревенщиной». Тетя Марта по-прежнему считает меня злостным неплательщиком, управдом Доментий – аферистом, профессора – гастролером, и только для бабушки, Илико и Иллариона – сколько бы институтов я ни кончил – я остался прежним Зурикелой – прохвостом, болтуном и нехристем. Софье все равно, кто я, она не интересуется ни моим прошлым, ни настоящим, ни будущим. Софья греется в моей постели, ест остатки моего обеда. И этого вполне достаточно для ее кошачьего счастья. «Хвосты» по-прежнему неотступно преследуют меня, а моя стипендия лежит где-то в сейфах университетской бухгалтерии и терпеливо ждет – когда же она наконец увидит своего хозяина…
…На дворе мороз. Валит снег. Воет ветер.
Я сижу в комнате тети Марты. Здесь теплее. На столе поет пузатый самовар. Мы медленно тянем горячий чай и мирно беседуем.
– Бедная твоя бабушка… – вздыхает тетя Марта. – Если бы ты, лоботряс, получал стипендию, ей было бы легче…
– Тетя Марта, сегодня день моего рождения, не отравляй его, ради бога!
– Будь проклят день, когда ты родился, бесстыдник!
– Благодарю! Вам того же желаю! Алаверды, тетя Марта! – говорю я и чокаюсь чайным стаканом с хозяйкой.
– У, шалопай! – Тетя Марта прячет улыбку и незаметно опускает свой сахар в мой стакан.
Зима в Тбилиси холодная. Мне приятно сидеть в комнате тети Марты. После чая она обычно начинает рассказывать разные печальные истории, и всегда в третьем лице, но я знаю, что все это – из ее собственной жизни. Я люблю слушать печальные истории. И тетя Марта любит слушать мою болтовню. Она корчится от смеха, после каждой паузы говорит: «Чтоб ты провалился!» – и вытирает слезы.
Сегодня по поводу дня моего рождения в роли рассказчика выступаю я. Тетя Марта перестает отхлебывать чай и внимательно слушает.
– Ты знаешь моего Илико? – начинаю я.
– Еще бы! Сколько раз ты про этого одноглазого рассказывал.
– Так вот, слушай… Во дворе Илико, у самого плетня, стоит высокая черешня. Дерево это знаменито тем, что к нему привита черешня четырех сортов: шамбала, майская, поздняя и белая. Так что оно плодоносит все лето. Илико гордится своим чудо-деревом и бережет его, как свой единственный глаз. Вряд ли кто осмелится забраться на дерево днем, а по ночам Илико спит на балконе в обнимку с допотопной берданкой, заряженной солью.
Как-то под вечер мы с Илларионом отправились на мельницу. В ожидании очереди время прошло незаметно. Возвращались домой далеко за полночь. Поравнявшись с домом Илико, Илларион остановился.
«Отдохнем немного!» – предложил он и уселся под черешней.
Я не возражал.
Посидели. Выкурили по одной. Я встал.
«Куда ты спешишь?» – сказал Илларион.
«Не сидеть же здесь до утра! Я спать хочу!»
«А черешни не хочешь?»
«Еще бы! А где ее взять?»