Нодар Думбадзе – Я, Бабушка, Илико и Илларион (страница 15)
– Боже милостивый, пошли счастья и радостей Илико Чигогидзе и всей его семье. Пусть наполнится его дом добром, – прослезилась бабушка и поцеловала Илико в лоб.
– Ночью сходим на мельницу, через час зайди за мной! – сказал мне Илико и ушел…
…Уже брезжил рассвет, когда я и Илико с мешками муки на плечах возвращались домой. На ветвях деревьев, унизанных курами, точно соревнуясь друг с другом, старательно драли горло петухи. Вдруг мы услышали ужасающий вопль.
– Это Машико кричит, – сказал Илико. – Неужели извещение о сыне получила, несчастная?..
Мы ускорили шаг.
– Угораздило же проклятую сдыхать в моем дворе! – причитала Машико. – Попробуй теперь убеди этого одноглазого, что я тут ни при чем!
Охваченный страшным предчувствием, Илико выронил мешок и, сразу обессилев, опустился на землю. Я стремглав помчался ко двору Машико, подбежал к плетню – застыл от ужаса: у самой калитки лежала и жалобно похрюкивала похудевшая до неузнаваемости Серапиона. Тут же валялось двенадцать крохотных поросячьих трупов!
– Что случилось, Машико? – с трудом выговорил я.
– Несчастье, несчастье, Зурикела. Вот тут через дыру в заборе пролезла – и пожалуйста… Сколько раз я предупреждала его: приглядывай, старый черт, за свиньей, не позволяй ей лазить куда вздумается! Не послушался, окаянный!.. Теперь пусть локти кусает!
Собрались соседи – пострадавшие, сочувствующие и просто любопытные. Последним во двор пришел Илико. Побледневший, осунувшийся, он долго смотрел на Серапиону, потом снял шапку, в сердцах швырнул ее на землю и сказал:
– Где твоя справедливость, Господи?! Совести у тебя нет! Что мне теперь делать?
– Крепись, Илико! – раздались ободряющие голоса. – Ничего ведь страшного не случилось: свинья жива, и все будет в порядке! При ее-то темпераменте!..
– А как быть с кредиторами? – сокрушался Илико.
– Обойдется как-нибудь…
– Соседи, люди добрые, согласны ждать до следующего опороса? – обратился Илико к кредиторам.
Наступило неловкое молчание.
– Ну как, подождем? – спросил кто-то.
– А что ты с ним поделаешь? Не отбирать же у него теперь кукурузу! Да и черта с два он ее отдаст!
Кругом захохотали. Даже Илико улыбнулся. Инцидент близился к благополучному концу. Но тут неожиданно в толпу ворвался разъяренный Серапион Сепертеладзе.
– Эй ты, черт одноглазый, – набросился он на Илико, – последний раз предупреждаю: или перемени имя своей проклятой свинье, или я за себя не ручаюсь! При свидетелях заявляю!
– Ты что, пьян или белены объелся! Чего орешь?! – огрызнулся Илико.
– Он еще спрашивает! Половина села собралась у моего дома, – слышали, говорят, Серапион разрешился поросятами! Бабы к жене лезут с соболезнованиями!.. А он еще спрашивает!.. Убью обоих – и тебя, и твою паршивую свинью!..
Толпа покатывалась со смеху, и вместе со всеми хохотал Илико. Вырывавшегося из рук Серапиона насилу отвели домой.
– А поросята-то оказались самками… Все двенадцать… – проговорил Илико и искоса поглядел на Кучулию Цинцадзе.
Соседи понемногу разошлись. Остались только я, Илларион, Илико и Серапиона.
– Погубила она меня, – сказал Илико.
– Пойдем-ка домой, – сказал Илларион.
– Пойдем, Илико! – сказал я.
В ту ночь мы справили поминки по безвременно погибшим поросятам…
Аттестат зрелости
Шло время. Дни, не похожие друг на друга, как испеченные в золе бабушкины лепешки, сменялись днями. И каждый новый день приносил новую радость. Отцы, мужья, сыновья, братья возвращались в родные дома.
Из нашей семьи на фронте не было никого, но я каждый день вместе со всеми выходил на дорогу встречать грузовики, на которых возвращались в село раненые и увешанные орденами бойцы. Вместе с друзьями я обнимал и целовал их.
Незнакомые смущенно улыбались, знакомые ласково трепали меня по щеке и замечали, что я здорово вырос и возмужал. Радость, счастье и мир, неожиданно покинувшие наше село четыре года назад, вновь возвращались к нам. И село встречало их, как встречает мать давно потерянного и вновь обретенного сына.
Шла весна 1945 года…
Под щедрыми лучами солнца цвела пробудившаяся природа. Вдали, на склонах бархатистых гор, паслись стада. Воздух был наполнен ароматом полевых цветов.
В школе занятий уже не было. Мы готовились к выпускным экзаменам.
Я и Мери с утра шли на край села, к старой заброшенной мельнице, усаживались в тени огромного орехового дерева и занимались.
Вот и сегодня мы сидим под деревом и готовимся к грузинскому языку.
– Стихи ты должен знать наизусть, – говорит Мери. – Вот послушай – это Галактион[14].
– Моя бабушка здесь бы сказала: чтоб ты провалился сквозь землю, бессовестный, – говорю я.
Мери смеется и закрывает мне рот рукой – не мешай, мол.
Потом я читаю свои любимые стихи, которые, хотя их и нет в программе, я обязательно прочту на экзамене:
Мери сидит, обхватив колени руками, и смотрит куда-то вдаль, в бездонную синеву неба, где плывут еле заметные белые хлопья облаков.
продолжаю я.
– Ты, я вижу, опять стихи сочиняешь?! – раздалось вдруг у самого моего уха.
Я подскочил словно ужаленный и обернулся. Передо мной стоял улыбающийся Илларион.
– Мы к экзаменам готовимся. Здравствуй, Илларион!
– Вижу, вижу, как вы готовитесь… Ну, здравствуйте! – Илларион сел.
– Как у вас идут дела?
– Заканчиваем, дядя Илларион, – ответила Мери.
– Заканчиваете или только начинаете?
– Что ты, Илларион! Остался всего один экзамен! – сказал я.
– Э, дорогой мой, экзамены у вас только начинаются! Ты, пожалуйста, не прикидывайся простачком!..
Я прекрасно понял Иллариона, но сделал наивное лицо и пожал плечами.
Илларион сначала долго, старательно ковырял палкой землю, потом поинтересовался, есть ли у меня табак. Узнав, что нет, достал свой, не спеша скрутил самокрутку, затянулся, выпустил длинную струю дыма и вдруг произнес речь, подобно которой я никогда еще от него не слышал: