Нодар Думбадзе – Солнечная ночь (страница 43)
— До свидания!
— До свидания!
Я вышел из комнаты, тихо прикрыл за собой дверь.
Над городом стлался молочный туман. Издали доносились скрип колес первых трамваев, басовитые гудки заводских труб. Еле-еле мерцали побледневшие фонари. Тбилиси медленно просыпался, потягивался, готовился к наступающему новому дню...
НЕ ПОКИНЬ МЕНЯ!
Бледная, с покрасневшими глазами мать открыла дверь.
— Где ты пропадал, сынок?! Истомилась я!
— Засиделись у Гурама, — солгал я.
— Так нужно же предупредить, сынок! В такое-то время!
— В какое? — не понял я.
— Ты ничего не знаешь?!
— О чем, мама?
— Погибли мы, сынок! Сталина разбил паралич!
— Мама, ты с ума сошла!
— Да, сынок. По радио передали. Паралич, кровоизлияние...
— Что еще?
— Чего еще больше?! Положение, говорят, очень тяжелое... О боже, погибло все...
— Мама, этого не может быть! Неужели...
Я снял с вешалки плащ, быстро надел.
На побледневшем лице матери застыл непередаваемый ужас. В глазах блестели слезы. Я смотрел на нее и не мог понять причину скорби, овладевшей этой доброй, запуганной седой женщиной. Для меня на всю жизнь осталось неразгаданной тайной — что оплакивала моя бедная мать в тот день?..
— Успокойся, мама! Пойду повидаю Гурама, загляну в университет, посмотрю, что и как. Я скоро вернусь. Ты приляг, отдохни, не волнуйся, мамочка! — Я обнял ее, нежно поцеловал в мокрые от слез щеки.
— Иди, — уступила наконец она. — Но, ради бога, возвращайся скорее!
— Хорошо, мама!
Я направился к двери, но мать окликнула меня:
— Темо!
— Да?
— Ты не говори, сынок...
— Что, мама?
— Не говори, что Сталин болен.
— Мама! Раз об этом передало радио, значит, знает уже весь мир!
— Пусть! Пусть говорит радио, но ты молчи, сынок! — Мать схватила мою руку и прижала к сердцу.
— Хорошо, мама...
Студенты и преподаватели, аспиранты и профессора, сторожа и уборщицы, партийные, комсомольцы, беспартийные, старые и молодые — стояли молча, с безвольно опущенными руками, опустошенные, в жутком оцепенении. В опустевших аудиториях, лабораториях, кабинетах, библиотеках, читальных залах, словно в покинутых перед надвигающейся чумой селах, царило гнетущее безмолвие.
В тот день, в ту ночь и еще один день и одну ночь университет напоминал огромный храм, в котором сотни коленопреклоненных молящихся со страхом и мольбой взирали на репродуктор, передававший весть о совершавшемся там, вдали, неотвратимом процессе затмения солнца...
Было около полуночи, когда я скорее почувствовал, чем услышал, какой-то странный шум в комнате. Я вскочил, зажег свет. Мать металась на своей кровати, стонала, невнятно что-то говорила.
— Мама! — подбежал я к ней. — Что случилось?
— Сорочку, сорочку! — простонала она, глядя на меня отсутствующим взглядом.
— Какую сорочку, мама?
— Белую, белую сорочку!..
— Зачем тебе сорочка, мама?
— Дай мне белую сорочку. Умираю...
— Мама!!
— Голова... болит... Дай белую сорочку.
Я бросился к шкафу, разыскал сорочку и подал матери.
— Выйди.
Я вышел из комнаты, подбежал к соседской двери.
— Элико! Элико!
Никто не ответил, соседей не было дома. Я вернулся к себе. Мать лежала на спине, тяжело дышала. Из ее широко раскрытых глаз текли слезы.
— Мама!
— Этого не миновать... Сорочку... надень на меня... Я не в силах...
Я помог ей надеть сорочку.
— Так лучше... Белая, весенняя сорочка...
— Что ты говоришь, мамочка?
Мать улыбнулась:
— Еще минута... И все кончится... Не бойся, сынок...
— Мама, мамочка! Не губи меня! Я сейчас сбегаю за врачом!
— Не покидай меня, сынок!
— Мамочка, что у тебя болит? Чего тебе хочется, мама?
— Мой большой, мой умный мальчик... Ничего больше не хочется твоей маме... Только умереть на руках своего мальчика...
— Не говори так, мама! Не губи меня, слышишь! Не губи меня!
— Умираю, сынок...
— Умираешь? Сейчас? Когда я привык к тебе? Когда я вновь обрел тебя? Не смей! Слышишь, мама? Не смей!
Зарыдав, я припал к груди матери. Она нежно погладила меня по голове, потом тихо сказала:
— Стой там... — и глазами показала на дверь.