Нодар Думбадзе – Солнечная ночь (страница 23)
— Обмани!
Дурсун наклонил голову. Он долго молчал. Потом взял в руки блюдечко и заговорил глухим, надтреснутым голосом, от которого у меня невольно сжалось сердце:
— Эта женщина с золотыми волосами станет твоей женой... Вы еще не женаты?
— Нет.
— Она станет твоей женой. — Дурсун наклонил блюдце, с минуту смотрел на кофейную гущу, потом продолжал: — У вас будут дети, девочка и мальчик... Ты далеко продвинешься по службе... Будут у тебя красивая жена, красивые дети, и будешь ты наслаждаться жизнью один, другой, третий, десятый год...
Дурсун поставил блюдечко на стол, сжал руками виски, закрыл глаза и умолк.
— Дальше, дядя Дурсун, дальше!
— Потом красивая жена покинет тебя... Она уплывет на большом белом корабле... Ты начнешь искать жену и узнаешь, что друг, твой лучший друг надругался над тобой, плюнул тебе в душу... Ты будешь гоняться за смертью, но смерть откажется от тебя, ибо душа твоя будет пуста, а бездушный труп не нужен даже смерти... И так сотрется в жизни твое имя, сгинут любовь, братство, дружба, исчезнут дети — плоть и кровь твоя... И, убедившись в бессмысленности жизни, ты накинешь на себя петлю. Но тебя вынут из петли, и тогда ты поймешь, что глупо умирать, ибо нет на свете ничего, ради чего стоило бы умереть...
Дурсун опять умолк.
— Дальше, дядя Дурсун! — просил я дрожащим голосом.
— Потом ты наплюешь на все, на самого себя, на весь мир... И станешь ты другим...
— Кем?
— Мною, Дурсуном... Ты найдешь себе место, вот так, вроде меня, и станешь в кофейной гуще искать что-то несуществующее... И будешь ты, как я, человек-ничто...
Дурсун замолчал, и я понял, что он сказал все. Передо мною сидел человек — нет, не человек, а существо, созданное когда-то из глины богом и из-за одного яблока покинутое им в этом бескрайнем мире.
— Ложь! — сказал я.
— Что ложь? — спросил Дурсуи и посмотрел на меня отсутствующим взглядом.
— Все, что ты тут наговорил.
— Я ничего не сказал.
— Ты сказал, что па свете нет ничего, ради чего стоило бы умереть, — ни дружбы, ни любви...
— Я ничего не сказал. Я лишь погадал. В мире существует все — любовь и дружба, жизнь и смерть, счастье и радость. Больше я ничего не говорил.
— У меня есть друг, который никогда, слышишь, никогда не наплюет мне в душу!
— Ты еще ребенок, — улыбнулся Дурсун.
— Ничего подобного!
— Молокосос!
— Неправда!
— Я же предупреждал тебя, что скажу неправду.
— Нет, ты сказал правду!
— Чем же ты недоволен?
— Ты не веришь ни во что на свете. Во что верить мне?
— Подумай и реши. Мир полон святынь.
— Я хочу верить в одну святыню!
— Вот и выбери.
— Подскажи!
— Не могу.
— Не веришь ни в бога, ни в святыню?
— Нет.
— Трус ты, ничтожество!
— Будь на свете бог, не сотворил бы он меня! Нет бога!
— Есть!
— Что ты называешь богом?
— Любовь, добро, правду, друга, мать... Ты отвергаешь все это?
У Дурсуна задрожал подбородок, глаза наполнились слезами. Он встал, трясущимися руками взял чашку и швырнул ее на стол, затем другую, третью... Потом схватил меня за грудь, встряхнул и закричал:
— Нету, нету, нету бога! Слышишь ты? Нету!
Дурсун вдруг обмяк, опустился на стул, уронил голову на руки и зарыдал... Я положил деньги на тарелку и вышел из кафе.
Лил теплый летний дождь. Я пересек бульвар и спустился к морю. В кромешной тьме вдруг блеснул луч прожектора, разорвал густую пелену дождя, скользнул по морю и неподвижно лег вдоль берега. Потом отодвинулся в сторону, к морю, пошарил по воде и погас. Я опустился па влажный песок. А море шумело, шумело монотонно, не умолкая.
— Темо! — услышал я голос Гурама. — Темо-о-о!
Я не ответил.
— Темо-о! — приближался голос.
Я скинул сорочку. По спине потекли теплые струи дождя.
— Темо! — Гурам был уже близко, я слышал его шаги. — Темо, это ты?
— Чего тебе?
— С ума сошел?!
— Садись.
— Где?
— Здесь, рядом со мной.
— Встань, ради бога. С чего это ты разделся? — Гурам взял меня за плечо. — Вставай!
— Садись, мне нужно поговорить с тобой.
— Пойдем в номер. Там поговорим.
— Гурам, ты наплюешь мне в душу? — спросил я.
— Кретин! К тому же сумасшедший!
— Я спрашиваю: наплюешь?
— Встань, а то уйду!
— Уходи!
— Что сказать Гулико?
— Скажи, что я рехнулся.