Нисон Ходза – Испытание (страница 28)
— В нашей школе все ребята говорят по-немецки.
Унтер усмехнулся:
— Это хорощо. Русские дети теперь подданные Великой Германии, и они должны знать немецкий язык.
Он подал команду. Пленные потянули повозки к лагерным воротам. Позади, прихрамывая, шел долговязый унтер-офицер. У ворот часовой пересчитал пленных и раскрыл ворота.
Юрась долго еще слышал скрип несмазанных колес и гортанные выкрики немцев.
Бомба, упавшая в центре города, попала в собор. Большой старинный собор превратился в груду развалин. Только высокая звонница, стоявшая отдельно, чудом уцелела. Это было тем более удивительно, что взрывная волна повредила почти все ближайшие дома. Окна многих из них были забиты фанерой или досками.
Немцы спешили пристроить новый корпус: в тюрьме не хватало места для арестованных. Двадцать пленных разбирали развалины и свозили уцелевший кирпич к тюрьме.
— Думаешь, у фашиста машин нет? — говорил Кротов. — Есть! Только не хочет немей возить на машине. Хочет, чтобы мы на себе тащили. Для чего, спрашивается? А для того, чтобы нам унижение сделать, чтобы мы сами себя за скот считали.
— Это невозможно, дорогой Егор Егорыч, — заметил, тяжело дыша, учитель. — Не могут нас унизить варвары. Убить могут, а унизить — нет! Как сказал один русский поэт:
Они волокли груженные кирпичом телеги по безлюдным улицам. Редкие прохожие при виде немцев-конвойных поспешно прятались в подворотнях: гитлеровцы иногда "забавлялись" стрельбой по людям.
— Ненавижу немцев, — сказал Юрась.
— Не всякий немец плох, и не всякий русский хорош, — вздохнул Кротов. — Иной русский, на поверку-то выходит, ох какой немец. Из-за такого одного подлеца я и попал в неволю…
Унтер-офицер услышал разговор и пригрозил им автоматом.
Вечером, когда измученные работой пленные лежали на нарах, Юрась спросил:
— Вас как взяли в плен, товарищ Кротов? Раненым?
— Не зови ты меня, сынок, товарищем, — отозвался Кротов. — Немцы от этого слова чумеют. Зови просто дядя Егор. А взяли меня совсем не раненым, забрали здоровехонького, целехонького, голыми руками, как птенчика из гнезда. Да… — Он умолк, должно быть переживая вновь свою недавнюю беду. — А было дело вот как, — услышал снова Юрась его сиплый голос. — Попали мы в окружение, пошел я в разведку, отбился от своих и плутал голодный в лесу, может, неделю, а может, и боле. На который-то лень вышел я под вечер к хутору. Дождался в кустах ночи, постучался в хату. Пустила меня хозяйка переночевать, успокоила: гадов нет, не появлялись еще. Два дня я у нее прожил, ел досыта, спал в тепле. Только стала меня совесть поедом есть: товарищи мои бьются, кровью умываются, а я чаи распиваю, топориком тюкаю — забор хозяйке лажу. В общем, выбрал я ночь потемнее, дала мне она мужнюю тужурку, кепку старую, сухарей, сала не пожалела. Стал я пробираться на восток, к своим. Шагал, конечное дело, ночью, днем в лесу отсыпался. Как-то на рассвете выхожу к окраине, как говорится, населенного пункта. Гляжу — не деревня это, похоже — городишко. Вот уж, думаю, некстати: в городе немцев, поди, что тараканов за печкой. Поблизости домик стоит, двор забором деревянным обнесен. Подошел к забору, слышу, во дворе — вжик-вжик… вжик-вжик… Глянул в щелку — парень рубанком доски стругает. Ладно так работает, видать, в охотку. Вот, думаю, повезло: на рабочего человека наткнулся. Разузнаю у него, где фронт, пережду дотемна — и снова в путь-дорогу…
Стукнул в калитку, парень открывает, ничего не спрашивает. Без слов обо всем догадался.
Завел он меня в сарай, принес хлеба, молока — угощает. Ем я, а сам жду, когда вопросы будут. И точно.
— Кем в армии был? — спрашивает. — До войны чем занимался?
Отвечаю ему: "В армии связистом был, а до войны на заводе фрезеровщиком работал". Потом он говорит:
"Славные у тебя на руке часики. Поди, немало за них дал?" А я за них ничего не давал, это мне премия от завода была.
Съел я хлеб, выпил молоко — хозяин подушку принес из дому. "Отсыпайся, — говорит, — потому неизвестно, когда теперь снова на подушке спать будешь". И так это заботливо сено под голову мне подложил, тужуркой моей меня накрыл. И пошей из сарая. Слышу, замок на дверь навешивает. "Хитер, — смекаю, — человек. Раз замок висит, кому в голову придет, что здесь кто-то прячется?"
Заснул я, как в омут провалился. Не помню, сколько спал, только проснулся оттого, что кто-то меня за плечи трясет. В полутьме вижу, хозяин стоит надо мной, улыбается приветливо, рот от уха до уха растянут.
— Каково спалось? — спрашивает. — Не серчай, что разбудил. Дело того требует.
Тут он отошел в сторону, и показалось мне, что я еще сплю и сон страшный вижу: стоят у двери два фашиста, автоматы наизготовку! Бросились они меня обыскивать, ничего не нашли, а все равно один гад пнул ногой в живот. А я-то, веришь ли, о чем подумал? Хозяина пожалел! Не пощадят, дескать, его фашисты: красноармейца укрыл.
"Прости, — говорю, — добрый человек, из-за меня ты в беду попал!" А он схватил мою тужурку и на себя напяливает. "И часики, — говорит, — сымай. Они тебе боле ни к чему!"
Света божьего тогда я не взвидел. Плюнул в глаза его гадючие! Думал, сейчас пристрелят меня немцы. А они хохочут во все горло. Им это вроде представления.
Не удалось ему, Иуде, часы мои нацепить. Отобрали их немцы, да еще оплеуху ему влепили: дескать, не зарывайся, хватит с тебя и тужурки.
— Вот так-то, Юраська! Видишь теперь, что не всякий русский — русский! Хоть и горько такое говорить, а только правду и в землю не зароешь — пробьется!
Слушая Кротова, Юрась думал: "А чем мой отец лучше? Разве отец не выдал гестаповцам политрука?"
— Я тот дом с забором, тот сарайчик, пока дышу, не забуду, — прошептал Кретов. — Сейчас, конечно, первое дело — разгромить гитлерюгу. А уж потом я с тем Иудой ласковым повстречаюсь, побеседую с ним! Я его и в преисподней найду!
— Где же это случилось, дядя Егор?
— Да в этом самом в Гладове и случилось. От нашего лагеря до того проклятого забора ходу, поди, часа два, не боле. Рядом живет, Каин!
СНОВА В НЕМЕЦКОЙ КОМЕНДАТУРЕ
Тимофей Петрович и Спивак встретились на другом берегу реки. Трудно было узнать секретаря райкома в исхудавшем седобородом человеке. Оттого, что Спивак так исхудал, он показался Тимофею Петровичу удивительно высоким, каким-то костлявым великаном. Только голос у него остался прежний — густой, раскатистый.
Они обнялись и молча смотрели друг на друга.
— Едва признал гебя, — заговорил Тимофей Петрович. — Бородищу какую отпустил… седую.
— Пусть седая! Мне не жениться! — загремел Спивак. — А ты, брат, тоже не похорошел, весь изморщинился!
— Не греми, Яков. Здесь тебе не бюро райкома, — Тимофей Петрович почувствовал радость оттого, что Спивак говорит по-прежнему громко.
— Черт! Привычка! Не могу привыкнуть шептаться, понимаешь, не могу!
— Надо приучаться…
— Да я же у себя дома! Ты подумай, что происходит: воры, громилы ворвались в наш дом и горланят в три глотки. А мы, хозяева, должны шептаться! Трудно мне такое выносить!
— Трудно… А мне ведь еще труднее, Яков. Сам понимаешь…
— Знаю, Тима, все знаю. — Голос Спивака теперь был тих и печален. — Тяжела твоя ноша…
— Ладно, не будем обо мне. А подумай, каково Юрасю?! Нет, не зря мы прожили жизнь, если вырастили таких орлят. Ведь что пришлось решать мальчику: "С кем ты, с отцом или с Родиной?" И мой сын, Юрась Марченко, отвечает: "Нет больше у меня отца!" Великое испытание выдержал Юрась! — Тимофей Петрович повел широкой ладонью по лицу и, опустив плечи, чуть слышно закончил: — Какой ценой выдержал! Боюсь даже думать! Жив ли мальчик?
— Жив. И мы сделаем все, чтобы спасти его. Пока лагерь не перешел в ведение немецкой полиции, есть надежда устроить побег!
— Если бы!..
— Надейся! А Юрась твой хороший урок нам дал. Стыд и позор нам с тобой! Олухи мы, Тима!
— О чем ты?
— Мы, брат, собственной силы не знаем! Ну скажи мне, чего мы таились от Юрася?! Чего боялись?! Думали, мальчишка, ребенок, не сумеет тайну сохранить, проболтается!
— Закон конспирации, — неуверенно начал Тимофей Петрович.
— Устарел этот закон! Придется нам повиниться перед мальчишкой.
Тимофей Петрович молчал.
— Ну, с этим все! — прервал молчание Спивак. — Переходим к следующему вопросу. Война затянется. Блицкрига у немцев не получилось и не могло получиться. Партия приказывает нам развернуть партизанскую войну. Нужно готовить базу для партизанского отряда. Что ты предпринял для этого?
— Кое-что мы с Кручиной наметили. Километрах в двадцати есть подходящее место в лесной чащобе. Вокруг трясина, топь, и никаких подходов. Одни непуганые лоси вокруг бродят — живое, так сказать, продовольствие. Начнем там рыть землянки, строить склад…
— Будь осторожен. У немцев не должно быть никаких подозрений против тебя… Перехожу к очередному вопросу. Нам нужны опытные боевые командиры. Где их взять? Думал ты об этом?
— Командиры дерутся на фронте…
— А пленные — в гладовском концлагере? Там есть боевые командиры, в числе их такой, как Азарян.
— Азарян? Кто он?
— Кадровый офицер. Опытный артиллерист. Знает саперное дело. Для партизанского отряда такой человек дороже золота. Мы разрабатываем план его побега. Но как вызволить остальных?