Нина Ягольницер – Крысенок и чародей (страница 1)

Нина Ягольницер

Крысенок и чародей

Часть первая

– Не вступай с ним в разговоры, брат Китон. И в глаза лучше не смотри, сиди вполоборота.

Послушник нахмурился и прижал к груди молитвенник, будто щит:

– Что я за исповедник, если не буду смотреть грешнику в глаза и вступать в разговоры?

– Ты не исповедник! – отрезал брат Фергус, – ты мальчишка-новиций. Именно поэтому ты идешь к нему. Эту тварь нельзя исповедать, Китон! Ее просто нужно загнать обратно в ад, откуда она вырвалась по недосмотру! Твое дело – сидеть у решетки и читать молитвы.

– Но какой в этом смысл?

– В этом нет смысла! – брат Фергус сбросил клобук, отирая тонзуру, влажно блестящую в неровном свете плохо осмоленных факелов, – это лишь жалкая попытка нашего приора сделать вид, что все как обычно. Что Сатана снова посрамлен, и добрые христиане могут жить бестревожно. Господи помилуй…

Монах машинально пробежал пальцами по агатовым бусинам четок и добавил уже другим, бесцветным и усталым тоном:

– Мне порой кажется, что мы чего-то не понимаем в Божьем замысле, Китон. Что мы просто скудоумные ученики, умеющие лишь рачительно зубрить уроки, но ничего не способные сделать с вызубренным, кроме как хвастаться. Умей мы хоть что-то по-настоящему, в мире не было бы столько зла. А его все больше, и нашими жалкими попытками ему противостоять мы лишь приводим его в азарт.

Снова натягивая клобук, брат Фергус устало кивнул:

– Иди. И просто молись. Не смотри на него. Он совсем не покажется тебе страшным, и это хуже всего. Молись погромче, чтоб слышали другие узники. Ты бессилен помочь этому чудовищу, но можешь хотя бы защитить других, заткнуть им уши, отвлечь. И во имя Господа, не говори с ним.

Снова натягивая клобук, монах не заметил, как новиций упрямо стиснул зубы.

***

В коридоре Соляной башни было полутемно. У самого поворота чадил факел, рвано дыша сыроватым сквозняком. Второй такой же чахло дымил напротив, почти лишенный воздуха.

Брат Китон впервые был в Тауэре. Он шел за конвойным, стараясь не смотреть по сторонам, лишь отсчитывая массивные двери по обе стороны. Конвойный в подбитых гвоздями башмаках, кирасе, и с неуклюжей пикой наперевес, громыхал по коридору, будто катящееся ведро, и послушник невольно чувствовал себя неуместно мягким, бесшумным и хрупким, как войлочная игрушка.

Подведя своего спутника в очередной двери, конвойный кивнул на черный провал окошка:

– Вот, брат. Я вам тута уже скамеечку приволок, чтоб на камнях не сидеть.

Прислонив пику к стене, он чем-то зашуршал в полумраке. Коротко звякнуло кресало, и тьма озарилась дрожащим оранжевым светом – солдат зажег масляный фонарь, стоящий на низкой скамье.

– Извольте. И читать сподручней, и того… крысы повежливей будут, а то больно, шельмы, распоясались.

– Благодарю, – сухо ответил послушник. Почтительная забота увальня в кирасе отчего-то задела его, подогрев чувство собственной уязвимости, – а где осужденный? В камере тьма, как в гробу.

Конвойный неловко откашлялся:

– А шут его знает. Может, спит, может, чертовщину какую замышляет. Он тот еще упырь подвальный. Не плачет, не молится, сидит в темноте да молчит, только скрипит чем-то иногда, – он потоптался на месте и перехватил древко пики, – ну, вы того, брат… позвольте идти, коли больше ничего не надобно. И это… вы от него подальше сидите. Кто его знает, бесноватого…

– Храни вас Господь, – чинно ответил брат Китон, уже с трудом сдерживая раздражение, и конвойный спешно угромыхал в темноту, оставив послушника у скамьи с фонарем.

Китон не посмотрел ему вслед. Он неотрывно глядел в темное зарешеченное окошко в тяжелой двери, чувствуя, как кипящая в нем досада меняет цвет, распадаясь и плавно оседая в душе неопрятными хлопьями, будто в колбе алхимика. Страх… Даже его злость была просто настойкой лютого страха. Как же он сразу не понял? Ну же, не раскисать. Он ждал этого дня восемь лет, и нельзя, невозможно сейчас просто струсить и упустить этот волшебный шанс.

Шагнув к окошку, послушник вгляделся во тьму… и тут же отшатнулся: прямо из мрака вынырнула рука и легла на прутья. Китон вздернул фонарь, словно выставляя перед собой распятие, и ярко горящий огонь ослепил его, еще сильнее сгущая вокруг темноту. А из тьмы донесся спокойный голос:

– Господь с вами, брат, я же только встал вам навстречу. Вы так неделю будете ходить с черными точками в глазах.

Послушник медленно опустил руку с неподъемно-тяжелым фонарем и приблизился к камере: там по-прежнему было темно, только рука – грубая, мозолистая, с обломанными ногтями – держалась за решетку, словно действительно протянутая прямо из ада.

Китон сглотнул, чувствуя, как гадко сжимается сухое горло. Ну же…

– Позвольте мне взглянуть на вас, – голос по-мальчишески дрогнул, но из темноты донеслось негромкое "хм", и узник отозвался:

– Тогда и вы снимите куколь. Если не боитесь.

Брат Китон стиснул челюсти так, что на шее заныли сухожилия, и рывком содрал с головы капюшон. Снова воздел фонарь, уже раскалившийся и источающий тяжелый дух горячего масла, и замер: узник смотрел на него из-за решетки. Немолодой, лет, пожалуй, тридцати с лишком… На нетронутом оспой лице багровели свежие следы побоев, свет фонаря отражался в глазах, прозрачно-зеленых, будто витражное стекло, и новицию еще больше стало не по себе.

– Вы пришли меня исповедать? – так же спокойно спросил арестант.

– Нет, – сухо отозвался Китон, – я всего лишь послушник. Исповедовать я саном не вышел.

– Тогда зачем вы здесь?

Китон молча покусал губы. Он и сам толком не мог объяснить, зачем выпросил у отца приора визит к осужденному. Приор и согласился больше потому, что спешил к мессе и не успел толком запретить.

– А вы хотите исповедаться? – зачем-то спросил он, хотя уже знал, что за год заключения исповедать знаменитого "колдуна-трактирщика" последовательно пытались все монахи местного приората, но он отказался говорить со всеми по очереди.

А узник спокойно покачал головой:

– Нет. Перед вами мне каяться не в чем. А о своих грехах я с Господом уже с глазу на глаз потолкую.

Послушник ощутил, как туника взмокла меж лопаток, и грубое полотно мерзко прилипло к коже, а где-то глубоко внутри заворочался щетинистый зуд, будто овечья кудель, воровато сунутая за пазуху.

Еще в монастырской школе он знал это чувство, принесшее ему немало тревог и печалей. Оно было неизменным спутником непонимания. А Китон терпеть не мог не понимать чужих поступков. Он не понимал, как Всевышний мог толкнуть Авраама на детоубийство, и как сам Авраам мог согласиться. Почему Иосиф простил своих паскудных братьев, и зачем его собственный учитель латыни отец Томас запирается в кладовой с братом-келарем. Почему Олли, самый злобный и подлый из его приютских мучителей, ночами плакал во сне, умолял кого-то прекратить и мочился в постель. И что плохого в женщинах, если без них уже давно закончились бы и мужчины.

На все эти неумные и неблагочестивые вопросы ему отвечали розгами, которые, впрочем, не излечили Китона от излишнего любопытства, зато научили самостоятельно мыслить, не прибегая к чужим разъяснениям.

И сейчас послушник окончательно понял, зачем потащился в крепость вместо того, чтоб мирно коротать вечер за переводом жития святого Приска.

Шагнув ближе к двери, Китон окликнул:

– Послушайте. Вас зовут Хью, верно?

– Хью Дрейпер, – донеслось из темноты, – завсегдатаи называли папашей Хью. А сейчас небось клянутся, что и имени моего не знали, – в голосе колдуна звякнул смешок, будто всеобщее отречение не только не печалило его, но и порядком забавляло.

Но брата Китона, несмотря на юный возраст, трудно было провести – слишком тернистый путь он прошел по холодным плитам и гнилым полам приютов и богаделен своего недавнего детства. Прильнув почти вплотную к окошку, он опять поднял фонарь:

– Хотите, я схожу к вашей семье?

Темнота камеры в ответ закаменела таким глухим молчанием, что Китон почти физически ощутил, как чернокнижник задержал дыхание, ища в отзвуках монашьего голоса ускользающее эхо угрозы.

– Это еще зачем? – вкрадчиво вопросила темнота, и брат Китон на миг запнулся: он не успел подготовить разумного ответа на этот вопрос. После секундного колебания он решил не юлить:

– Вы так давно их не видели… И, наверняка, волнуетесь за них. Сами же понимаете…

Он осекся, поздно сообразив, что едва ли милосердно напоминать узнику, ждущему казни по обвинению в колдовстве, об обычной судьбе жен и детей таких преступников. Он уже искал какие-то правильные слова, могущие сгладить его неловкость, но Хью Дрейпер вдруг снова появился в черном квадрате окошка:

– Моя семья в безопасности, брат Китон, – со спокойной убежденностью проговорил он, – но я благодарен вам за заботу. Надеюсь лишь, что она не выйдет вам боком.

Послушник снова ощутил раздражающую растерянность:

– Господь милостив, а я лишь слуга его, – пробормотал он, презирая себя за неумение ответить так метко и весомо, как брат Фергус, никогда не лезший за словом в карман даже в разговорах с епископом. А он только и умеет чуть что Господа поминать…

– Милостей Господа на всех не хватит, друг мой, – усмехнулся колдун, – но моего скромного мастерства должно вполне хватить, чтоб защитить моих родных даже отсюда.

Брат Китон почувствовал, как волосы гадко зашевелились на затылке: