Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 68)
Сейчас стены сдавливали его, как доспехи не по плечу, а потолок глыбой висел над головой. От прежнего равнодушного фатализма не осталось и следа. И отчего-то казалось, что в особняке стало по-особенному тихо, будто, кроме одинокого арестанта и его прилежного охранника, в доме больше никого не осталось. Чертова тишина.
…За прошедшие дни заключения и глухой тоски Годелот тысячу и один раз перебрал каждую минуту памятной ночи на мосту. Он искал для Пеппо шанс, словно прореху в мешке. Пытался нащупать хоть один возможный поворот событий, способный вывести друга живым из того нелепого и драматического узла. Разложил каждую мысль на части, будто прилежный часовщик. Придумал целый калейдоскоп причудливых зигзагов случая, могущих послужить основой для целого авантюрного романа, но оттого ничуть не более реальных. Он почти смирился с тем, что на сей раз придется смотреть в блеклые глаза здравого смысла.
А потом из ниоткуда припорхнуло это письмо. Нехитрый подтекст иносказаний, шутливая подпись «Гверино», знакомый размашистый почерк уже почти без клякс — это никто и никогда не сумел бы подделать так живо, так в духе несносного Пеппо.
И Годелот поверил. Сразу же, так легко и мгновенно, словно все это время подспудно знал: так все и будет. И пусть записка была полна непонятных деталей, вроде загадочного покровителя, все это не имело значения. В неумолимой костлявой руке остался лишь окровавленный обрывок рукава — а значит, все прочее тоже в свой срок станет понятным…
…Шотландец завершил очередной круг и рухнул на койку, вдавливая затылок в холодный камень и вздрагивая от холода, сгустившегося к ночи в каземате. Дурак. Только совершенно безмозглый осел мог наломать столько дров, даже сидя под замком.
Быть может, именно сейчас Годелот впервые понял, почему все подряд так часто называли его мальчишкой. А он еще злился. Нет бы послушать. Ведь только мальчишка мог метаться из крайности в крайность, будто вспугнутый кот. То тонуть в непроглядном отчаянии, то замыкаться в ожесточенном безразличии, то искать надежду, а лишь найдя ее — снова срываться в капризно-детское «Ну и наказывайте, мне все равно!». Пойдя на поводу у собственной дурацкой импульсивности, он не сумел справиться с потрясением и сделал все, чтобы самому утопиться в зловонном болоте чужих интриг.
Но нет, господин полковник. Суд еще впереди, и там он будет образцом хладнокровия. И Тео, и даже Ромоло подтвердят, что он вернулся с одной скьявоной, а мушкет так и висит в его комнате, вычищенный и нетронутый. Доктор Бениньо уж точно не оплошает ни на каком допросе, однополчане ничего не знают обо всей этой круговерти с Наследием Гамальяно, а полковнику едва ли захочется упоминать о нем в суде. Так что Орсо может до хрипоты рассказывать, как Годелот сам признался во всех грехах, доказательств у него нет и не будет.
Конечно, нельзя упускать из виду, что уже может быть поздно. Что все будет обстряпано заранее и в деле не станут разбираться всерьез. Мало ли мелких чинов по случайности, неудаче и своей собственной глупости попадают на плаху.
Но думать об этом сейчас ни к чему. Если ему попросту на роду написан такой паршивый конец, то и из этого можно извлечь пользу. На казнь всегда собираются зеваки. Он успеет выкрикнуть в толпу немало интересного о герцогине Фонци и ее цепном псе, покуда ему навеки не заткнут рот. Толпа всегда охотно верит осужденным. Он непременно напоследок испортит герцогине ее таинственный ореол…
Годелот встряхнул головой и ударил в стену обоими кулаками, наперекор всем рассуждениям испытывая болезненно-упоительный подъем и неистовое кипение энергии. Душа, точно онемевшая конечность, с мучительным наслаждением отряхивала недавнее оцепенение. Пропал недавний озноб, руки чесались написать другу ответ, но шотландец унимал этот зуд. Нужно было успокоиться и отвлечься, а уже потом думать, как подать о себе весть.
Шотландец потянулся к кувшину, залпом допил воду и вытянулся на койке. Усмехнулся и принялся сочинять письмо Пеппо в уме. Поскольку это воображаемое послание было недоступно чужому глазу, Годелот от души дал волю воображению и природной веселости, а потому герцогиня Фонци, как и многие другие, нашла бы в нем немало занятного о самой себе. Он увлекся и успел с головой уйти в это забавное занятие, когда в замке вдруг загрохотал ключ.
Годелот торопливо поднялся с койки, а внутри уже заворошилось недоброе предчувствие. Недавно пробило половину второго ночи, кому же понадобился в такое время арестант? Он знал, зачем порой узников ночами выводят из камер. Обывательских баек об этом хватало. Но за дверью не слышалось топота сапог конвоя.
Скрежетнули ржавые петли, и в открывшемся черном провале показался доктор Бениньо. За его спиной мелькнуло застывшее сумрачное лицо Морита, и дверь захлопнулась. Врач привалился к ней спиной, словно бегом бежал в подвал и теперь ему не хватало воздуха. Он был бледен, седые пряди в беспорядке падали на воротник измятого камзола, сапоги покрывала грязь. Шотландец никогда раньше не видел таким безупречного эскулапа, и зрелище порядком его испугало.
— Доктор Бениньо, — прошептал он, шагая навстречу, — что случилось?..
— У меня был длинный день, — глуховато отрезал врач. — Годелот, прошу вас, молчите. Просто выслушайте. Никаких «не может быть» и «вы сошли с ума». Увы, теперь уже может быть все. А с ума все сошли намного раньше.
Бениньо вколачивал слова в тишину, как гвозди в доску, и шотландец, подавившись вопросами, медленно поднял ладони:
— Я слушаю, доктор.
Врач глубоко вздохнул, будто пытаясь придать ясность мыслям, и начал:
— Годелот, я разоблачен. Все наши с вами общие дела известны герцогине. Прошлой ночью она лично все это мне сообщила. Полковник давно заподозрил меня в… нелояльности, но я думал, что Орсо затаит эти сведения, чтоб держать меня на привязи. Однако он, очевидно, собрался играть по-крупному и уже не осторожничает. Я изгнан из особняка и должен покинуть его послезавтра на рассвете, иначе мне не избежать расплаты. Но это не все. Герцогиня уже знает о смерти отца Руджеро. Она раздавлена горем и пылает жаждой мести. Виновным объявлены вы. Судить вас по закону не будут. Герцогиня намерена лично устроить подобие суда и расправиться с вами здесь же, тайно от властей. И это вполне возможно, Годелот. Вас не будут искать, а у герцогини хватит влияния и золота, чтобы подрезать любой язык.
Врач умолк, снова судорожно переводя дыхание. Шотландец смотрел на него, чувствуя, как ясно и холодно вдруг стало в голове.
Вот и все. Суда не будет. Не будет ни плахи, ни толпы зевак. Не будет даже возможности напоследок взглянуть в небо, куда уж там кого-то обличать. Все кончится тут, на холодных плитах этого каменного мешка, одна из стен которого украшена изображением замка Кампано, где все, собственно, и началось. Черт, это было бы почти красиво, не будь так убого и омерзительно! Пастор даже как-то называл такие вот финты. Сейчас… вот, аллегория.
Все эти отвлеченные размышления пробежали в уме, как уголки страниц быстро листаемой книги, и Годелот улыбнулся врачу:
— Спасибо, доктор. У меня будет время подготовиться. Не хотелось бы выглядеть перепуганным бараном. Я желаю вам удачи. Уходите отсюда ко всем чертям и забудьте это место. Мир велик, а такому, как вы, везде будут рады. Ну и… спасибо вам за науку.
Однако Бениньо неверяще покачал головой, словно юноша сказал невообразимую глупость.
— Господь с вами, Лотте, — тихо проговорил он, — вы что же, решили, что я пришел сообщить вам о вашей скорой казни, пожелать царствия небесного и откланяться? Малолетний идиот, да когда же вы повзрослеете?
Врач почти толкнул Годелота к койке, сел рядом и торопливо зашептал:
— Я велел вам слушать — вот и слушайте. Если бы Джузеппе просто погиб при невыясненных обстоятельствах, то Треть сгинула бы вместе с ним и вся круговерть потеряла бы смысл. Но Орсо не отступает — значит, игра продолжается, и герцогиня там — лишь пешка. Я не знаю, как именно он преподнес синьоре обстоятельства, но сейчас она полностью под влиянием полковника.
Однако я уверен: именно Орсо убил как монаха, так и вашего друга. И Треть, бывшая у Джузеппе, теперь у него. Я теперь просто свидетель. Очень осведомленный и очень опасный. Когда я уйду из особняка и окажусь вне защиты синьоры, я буду в полной власти полковника. А потому мне нужно бежать. Немедленно, в ближайшие же дни.
Он осекся, прерывисто вдыхая, а потом решительно продолжил:
— Я всегда знал, что вся эта история с Наследием может дурно обернуться для меня. Вы возили в Бурроне письмо. Так вот, брат мессера Берсатто — контрабандист, помощник капитана. Братья Берсатто обязаны мне. Очень обязаны. А потому у меня был с Руфино договор. Если однажды наступит отчаянный момент и мне понадобится покинуть Венецию, я пришлю ему бутылку вина определенного сорта и письмо. Меня предупредят, когда тартаны контрабандистов выходят в рейс, и сохранят место на подходящем судне. Судно готово, я сегодня проверил. Завтра ночью я отплываю на Мальту. Оттуда переберусь в Европу и, возможно, в Новый Свет. Лотте… Вы сказали, что такому, как я, будут рады везде. Но мир не меньше приветит и такого, как вы. Друг мой, поедем со мной. В конце концов… кто будет задавать лишние вопросы старому скучному врачу, путешествующему с сыном?..