Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 4)

— Не могу знать, ваше превосходительство. Наверное, еще в крепости.

— Здесь два выхода, не считая проломов в стенах! — Орсо грубо выругался и ринулся назад в темноту развалин. — Ищи его! Он нужен живым!

Часовой неохотно вошел в зияющий провал ворот и тут же остановился: внутри царил чернильный мрак, из которого неслась брань полковника.

Сам же Орсо, пробежав с десяток метров в темноте, оступился и едва не раскроил голову о торчащий вверх обломок колонны. Остановившись, он отдышался: это было бесполезно. Совершенно беззащитный в кромешной тьме, для слепого беглеца он был как на ладони, и в затылок в любой миг мог ударить полновесный булыжник. Где часовой?

Полковник пошел назад: солдат все так же стоял у входа, вглядываясь в темноту и что-то бормоча, вероятно молитву.

— Я велел искать парня, а не читать псалмы! — пророкотал Орсо, появляясь перед часовым. Тот вздрогнул и перекрестился:

— Ваше превосходительство… Оставьте, не гневите их… Нет уже парня. Об этих развалинах вся Венеция знает. Нехорошее место.

Орсо побледнел от бешенства:

— Что за чушь, рядовой! Выполнять!

— Нет! — Часовой шагнул назад и снова истово закрестился. — Не пойду. Запорите насмерть, все лучше, чем этим… в зубы угодить.

Полковник зарычал и наотмашь ударил солдата в лицо. Тот рухнул наземь, приподнялся, сплевывая кровь, и снова помотал головой:

— Хоть убейте. Не пойду.

Орсо шагнул к лежащему на земле человеку и пнул в живот. Тот утробно выдохнул и сложился вдвое, хрипло дыша. Полковник занес ногу для нового удара, а солдат охватил голову руками и снова забормотал. Секунду поглядев на скорчившегося подчиненного, кондотьер опустил ногу и сухо велел:

— Пошел с глаз! Свое получишь позже. Дезертируешь — убежишь не дальше виселицы.

Он отвернулся, слыша, как часовой поднимается с земли и стремглав бросается прочь. А сам снова посмотрел во тьму древнего бастиона. Чертов трус… Чертов фонарь… Но обшаривать этот беспросветный ад в одиночку бессмысленно. Парню нечего терять, он будет защищаться, не разбирая средств, а преимущество теперь на его стороне. Дурак-часовой упомянул, что мальчишка явился задолго до срока. Конечно, он успел разобраться, куда попал и как отсюда выбраться. Кроме того, он сам может погибнуть среди этих руин.

Ждать? Джузеппе ведь не сможет прятаться вечно. Можно методично обходить крепость по периметру. Парню не спуститься с холма незамеченным. Хотя черт его знает. В этой безлунной ночи нетрудно затеряться, достаточно снять рубашку, а погоня во тьме и для полковника чревата сломанной шеей.

Орсо вдруг ощутил, как безумно устал за этот вечер. Голова схватилась выворачивающей болью, а сорванный лоскут кожи на подбородке все продолжал понемногу кровоточить, пропитывая камизу. Полковник снова шагнул в ворота и прислушался: развалины молчали, только возня и писк летучих мышей слышались откуда-то сверху.

— Слышите, Пеппо? — громко окликнул кондотьер. — Черт с вами, ваша взяла! Только будьте мужчиной, переживите эту ночь, слышите? Мы с вами не договорили!

С этими словами полковник вышел из бастиона и тяжело зашагал по дороге к рыбацкому поселку.

Фонарь. Будь у него фонарь, он увидел бы, что прямо за лестницей в зев расколотой плиты уходят ступени, ведущие в подвал. Там, на этих замшелых ступенях, прижавшись всем телом к ледяной стене и мелко дрожа, сидел Пеппо, вслушиваясь в шаги и отдаленные раскаты полковничьего голоса.

Глава 2

Не оглядываясь

Около трех часов ночи Пеппо подходил к траттории. Он не удивился, что добрался до нее живым, даже не заблудившись. У него не было сил чему-либо удивляться. Даже идти сил уже не было, и вперед подростка гнал один только древний инстинкт самосохранения. Он брел по ночным улицам, будто подстреленный на охоте волк, ползущий к берлоге.

В нескольких кварталах от траттории к подростку все же попытался привязаться подвыпивший субъект из тех, кто кормится, обирая ночных прохожих. Но стоило ему преградить одинокой жертве путь, как блеклый свет масляного фонаря отразился в слепых глазах, горячечно блестевших на перекошенном лице.

— Пошел к черту! — прошипел мальчишка с больной ненавистью. И незадачливый грабитель отшатнулся.

— Сам катись в ад, сумасшедший… — пробормотал он, машинально крестясь и плюя через плечо.

Остаток пути Пеппо проделал без приключений. На стук долго никто не отзывался, но наконец из приоткрывшегося оконца во входной двери послышалось зевание истопника, спавшего на сундуке в питейной и тем самым исполнявшего обязанности ночного сторожа.

— Нашел когда гулять, — проворчал тот, отпирая засов, — добрые христиане спят в эдакий час, а не лазают черт-те где.

— И тебе доброй ночи, — отозвался Пеппо, идя к лестнице.

Голова казалась залитой горячим свинцом, что-то неловко надсаживалось в груди при каждом вздохе, и подростку хотелось исчезнуть с людских глаз, сжаться в комок и просидеть без мыслей и чувств много часов подряд.

Тяжело идя вверх по скрипучим ступеням, он нашарил в кармане ключ. Тот упрямо не желал поворачиваться в скважине, и Пеппо с бессильным раздражением пнул хлипкую дверь. Та неожиданно легко поддалась, и подросток на миг замер, с трудом выныривая из трясины усталости. Комната была не заперта, а изнутри на Пеппо повеяло свечной гарью. Однако он не успел задуматься, кто хозяйничал в его каморке. В комнате послышалась возня, грохот упавшего табурета, стремительные шажки, и вдруг маленькие руки крепко охватили оружейника вокруг пояса.

— Риччо, ты вернулся! — раздался восторженный полувопль-полушепот. — А я тут… того, задремал немного! Я так тревожился! Я думал… Я боялся, что с тобой что-то стряслось! А где ты был? А я тут это… письмо еще раз прочел, ты не сердишься? Ты расскажешь, где ты был? Ты голоден? Почему ты молчишь? Ты сердишься, что я здесь?

Алонсо сыпал словами, как горохом, обнимая друга до хруста в ребрах. Пеппо молчал, положив ладони на худые детские плечи и не пытаясь вмешаться в этот неудержимый поток нервно-радостной болтовни. Он чувствовал, как изнутри поднимается душащая волна: стремительно накатывает реакция на пережитое потрясение. Ей нужно дать выход, иначе мучительный вывих в груди никогда не встанет на место.

А Алонсо все лопотал что-то, уткнувшись лбом в запыленную весту Пеппо. И оружейник отчаянно хотел, чтобы малыш ушел, и в то же время боялся, что тот уйдет, унеся свою горячую и искреннюю радость, от которой невольно подтаивали самые острые углы застрявшего внутри ледяного осколка.

— Алонсо, — тихо и бессвязно начал он, мягко отстраняясь, — ну что ты, дружище, я не сержусь. Я рад, что ты здесь. У меня была препаршивая ночь. Я обязательно расскажу, где был, только утром.

В висках вибрировал оглушающий звон, руки мелко дрожали, и Пеппо пытался унять эту постыдную дрожь, пока мальчуган не заметил ее. Но тот вдруг выдохнул и вскинул голову, выпуская друга из объятий.

— Фух, теперь хоть усну! А то, как матушка говорит, аж сердце не на месте было. Только ты никуда больше не уходи, ладно? — вдруг добавил он строго, и Пеппо через силу усмехнулся:

— Не беспокойся, брат, меня сейчас и пинками никуда не выгнать. Иди отдыхай, тебя дядюшка спозаранку поднимет.

Алонсо убежал, еще что-то щебеча на ходу, а тетивщик повернул в замке ключ и остался стоять у двери, упираясь в доски дрожащими руками. «Ремиджи… Твоих родителей звали Рика и Жермано…»

Он гнал от себя день смерти родителей. Настойчиво старался его забыть, и милосердная память украдкой заметала осколки того дня под половицы. Он прятался за свою слепоту и почти убедил себя, что был слепым всегда. Даже сны его уже лишь изредка несли последние вспышки образов, давно утративших правдоподобие. А сегодня чертов полковник назвал ему имя отца, и тугая бечевка в мозгу разом лопнула, роняя наземь пропыленный занавес, прячущий за своими складками тот страшный осенний день.

Домик Ремиджи стоял на отшибе села у самого лодочного причала. Случайные прохожие сюда почти не забредали, деревенский шум долетал уже порядком поредевшим, и самыми привычными для Пеппо звуками были песни отца и плеск волн о причальные опоры. Поэтому его невероятно заинтересовал отдаленный рокот множества копыт, и он выбежал за ворота, чтоб посмотреть, откуда несется столько лошадей. Он так и не понял, кто были эти люди, вихрем налетевшие на их подворье.

Он помнил лишь, как рванулся обратно к дому, как жался к столбам, поддерживающим кровлю, оглушенный топотом и звоном, как заходился плачем и звал мать. Как человек в развевающихся черных полотнищах напевно тянул невероятно красивые, но непонятные слова. Как двое солдат в блестящих, как мамины подсвечники, кирасах держали за локти отца, рвущегося из их рук и ревущего никогда не слышанные Пеппо ругательства. Как в доме что-то грохотало и звенело, как с гулким дребезгом разлеталась о дощатый пол посуда.

А потом вдруг цепкие руки схватили ребенка за плечи, утаскивая за сарай, и Пеппо оказался лицом к лицу с матерью. Он не сразу узнал свою нежную матушку, мягкую до робости, улыбчивую и при любом сомнении тут же ищущую глазами отца. Эта женщина в перепачканной сажей котте, с окровавленными руками и безумными глазами совсем на нее не походила.

— Пеппино, сынок, — прошептала она, задыхаясь и до боли сжимая плечи сына, — не плачь. Сейчас не время для слез. Не бойся ничего. Тебе просто нужно сейчас же бежать в Коллине к тете Амелии. Не бойся за нас с отцом, мы справимся. Но тебе нужно уходить! Бежать со всех ног, понимаешь?