Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 35)

Она потупилась и не заметила, как светло-карие глаза хозяйки вдруг стали жесткими и колко поблескивающими, как кусочки жженого сахара. Несколько секунд лавочница молчала, словно припоминая. Опустила взгляд, потом задумчиво посмотрела куда-то в угол. И наконец испытующе поглядела на Паолину:

— Нет, сестра. Мне жаль, но я такого не знаю.

Росанна пристально смотрела на монахиню, которая все так же стояла посреди лавки, будто не решаясь подойти ближе.

В первую секунду, снова увидев в дверях черный силуэт рясы, юная лавочница не завизжала только потому, что подавилась собственным голосом. Неужели все это еще не закончилось? Хотя монашка вовсе не казалась опасной… Она не заводила разговоров, не смотрела в глаза и вообще казалась измученной и печальной. Хотя кто их знает, клириков. Быть может, теперь они решили сыграть на жалости и подослали эту девицу.

А монахиня рвано вздохнула:

— Спасибо… Простите…

И тут Росанна заметила нечто иное, чего не примечала минуту назад. В черных глазах гостьи вдруг полыхнула горечь. Не разочарование, не досада, не злость. Искреннее и неподдельное страдание.

После первой секунды замешательства память вдруг услужливо подсунула картину. Пеппо стоит вот здесь же, посреди лавки. Руки скрещены на груди, губы непреклонно сжаты. «Почему? Изволь, я объясню. Потому что один человек всего лишь угостил меня на ярмарке выпивкой. Он мертв. Другой человек предупредил об опасности. Он… Она заперта в монастыре». Не об этой ли девице говорил Пеппо? Так она вовсе не в каком-то безвестном углу Италии. Она здесь. И, похоже, очень надеялась встретиться с ним, если потратила столько сил. Видимо, Пеппо дорог ей.

Росанна сама не заметила, в какой момент в груди зацарапался недобрый кусачий зверек. Она впервые отвлеклась от черного монашеского одеяния и посмотрела девице прямо в лицо. И тут же ей стало совсем не по себе.

Обрамленное черными крыльями велона, это усталое лицо со слегка впалыми щеками было таким… особенным. Глаза не по годам мудры и задумчивы. Брови вразлет, словно тщательно прорисованы тонким пером. Едва заметная ямка на щеке. Рот крупноват, и в этом есть что-то… этакое, почти неприлично-женственное. Как все это выделяется на фоне безликого черного сукна…

Росанна вдруг ощутила, что лиф ее слишком низко вырезан, локоны неопрятно падают на плечи, а уж суеты от нее, будто от перепуганной курицы. Какой легкомысленной вертихвосткой она должна казаться Пеппо со своим звонким смехом, вечными шуточками и бесцеремонными манерами! Уж эта полная тихого достоинства монахиня точно не хватает его чуть что за руки. Да и бросаться ему на шею ей бы и в голову не пришло. Быть может, это в ней все дело?.. Из-за нее Пеппо отказывается замечать, как много у них с Росанной общего, и дружба тут ни при чем.

Лавочница стиснула зубы, глядя, как монахиня медленно идет к двери. Ступай скорее. Исчезни с глаз, словно тебя и не было.

А горло сжали злые слезы, и захотелось громко и по-детски обиженно разреветься.

Пеппо был только ее. Он спас ей жизнь, рискуя своей. Он поцеловал ее ладонь так ласково, что это стоило всех неуклюжих ухаживаний и корявых комплиментов в ее жизни. Они связаны намного большим, чем какими-то старыми историями, где вообще непонятно, кто виноват.

Но она же монашка! Ну не собирается же она с ним сбежать! Она ищет его столько времени, едва решившись попросить дурацкий стакан воды. Конечно, ей нужно сказать ему что-то важное. Быть может, снова о чем-то предупредить. А вдруг, если она не найдет Пеппо, с ним что-то случится? И все из-за ее, Росанны, глупой ревности.

Пеппо не простил бы ей этого. Пеппо, который ради нее так спокойно и уверенно пошел на верную смерть. И вот как она собирается отплатить ему…

Плач уже заколотился в горле. Но Росанна была слишком молода, чтоб собрать в кулак душащие ее противоречия. Она лишь до ломоты вдавила ладони в прилавок и отрывисто окликнула:

— Стойте, сестра!

Паолина замерла и обернулась. Лавочница быстро вышла из своей цитадели и направилась к ней, глядя в глаза с непонятной горячей требовательностью. Сукно ее платья переливчато шелестело, полощась у стройных лодыжек, и Паолина снова ощутила приступ бессмысленной обиды. А лавочница подошла вплотную и почти шепотом резко спросила:

— Это вы? Вы та самая девица, которая оказалась в монастыре по вине Пеппо? Ну… он так считает.

…Брови монахини удивленно дрогнули, и она медленно проговорила:

— Как много вы знаете…

Взгляд черных глаз задумчиво погрузился куда-то в самую душу Росанны, и той захотелось вульгарно завизжать и затопать ногами. Но именно это помогло ей взять себя в руки.

— Это не важно, — твердо ответила она, — важнее то, сколько знаете вы. Отвечайте, как зовут его друга француза?

— Британца, — улыбнулась монахиня уголками губ. — Его зовут Годелот, он военный и просто истекает самомнением.

Росанна едва удержалась от недостойного хихиканья и, сделав паузу, сказала:

— Простите за вранье. Но мы с Пеппо не чужие люди. И я… кое-чем ему очень обязана. Поэтому не люблю говорить о нем с незнакомцами. Вы должны понять.

— Я понимаю, — мягко отозвалась монахиня, порозовев от волнения. Росанна же заговорила все быстрее, будто опасаясь передумать:

— Я скажу вам, где его найти. Только имейте в виду: если завтра за Пеппо придет кто-то другой — я буду знать, кто его выдал. И он тоже, можете мне поверить.

Она осеклась, коротко вдыхая и подходя к самому краю решения, которое могло оказаться неправильным. А потом поманила монашку за собой, распахивая дверь:

— Это совсем недалеко. В конце переулка поверните налево, перейдите маленькую площадь, там есть цирюльня со смешной вывеской — зайдите в следующий переулок прямо напротив нее. У самого канала будет траттория «Шлем и гарда». Она вам и нужна.

Монахиня вдруг улыбнулась по-девчоночьи светло и открыто:

— Спасибо! — чуть смущенно проговорила она и добавила: — Меня зовут Паолина.

— Росанна… — пробурчала лавочница, вдруг тоже сконфузившись. — И вот что… В траттории Пеппо называют Фабрицио. Не забудьте. Это важно.

— Я не забуду. И еще раз — благодарю вас. Вы чудесная… — тепло и скомканно пробормотала Паолина и сбежала по ступенькам крыльца.

Росанна еще некоторое время следила, как растворяется в предвечерней толчее черный хабит, потом вернулась в лавку, обеими ладонями смяла только что увязанный сельдерей и наконец разрыдалась.

Вывеска над цирюльней, изображавшая петуха в шляпе ландскнехта, бреющегося широким палашом, и впрямь оказалась приметной и забавной. Кривой переулок змеился меж обшарпанных домов, как трещина в дне миски, и вскоре Паолина уже стояла перед тремя неуклюжими ступенями разной высоты. Над массивной дверью со скрипом покачивалась потемневшая от времени доска с вычурной надписью «Шлем и гарда». Найти тратторию оказалось совсем просто. Куда сложнее было решиться войти внутрь.

В Гуэрче отец строго-настрого запрещал Паолине приближаться к трактиру, хотя заправлял там его собственный двоюродный брат. Здесь же, где даже уличные торговки были грубы и насмешливы, Паолина боялась и представить, что творится за дверьми питейных заведений… Но отступать было уже совершенно неуместно. Она старательно отбросила мысли о пьяных солдатах, девицах легкого поведения, а также о том, что Пеппо может просто не оказаться в траттории. Глубоко вздохнув, Паолина потянула на себя тяжелую створку двери и вошла.

Она сразу же поняла, что женщины в монашеском сане тут редкие гостьи. Гвалт в траттории разом опал, словно пена на снятом с огня бульоне, и обратился приглушенным гулом. Кто-то уронил кружку с игральными костями. Кто-то громко и витиевато выбранился.

Паолина, подавив первое побуждение съежиться, будто под прицелами орудий, подняла глаза и обвела взглядом питейный зал.

Полурасстегнутые дублеты, грязные рубашки, камзолы, снова дублеты. Десятки мужчин, вооруженных и подвыпивших. Десятки глаз, удивленных, усмешливых, бессмысленно-осоловелых. Тусклое подрагивающее сияние свечей, облепивших висящее под потолком колесо от телеги. Густой запах опилок, пережаренного мяса, вина, разлитого на дощатый пол, и чего-то еще, чем пахнет только толпа мужчин. На миг ей показалось, что она — бестолковый заблудившийся кролик, забредший в псарню.

Но стоять на месте у всех на виду было глупо, и Паолина медленно двинулась вперед. По грязному полу, меж заставленных кружками столов, провожаемая все теми же десятками глаз и тем же рокотом голосов, словно к эшафоту. Ровнее спину, выше голову. Ей нечего стыдиться.

Она приблизилась к исцарапанной стойке и подняла глаза на тучного субъекта в не слишком чистом переднике, взирающего на нее с настороженно-подозрительным видом.

— Мессер, вы хозяин? — негромко спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Я, сестра, — проворчал тот. — Чегозволите?

Паолина перевела дыхание.

— Я ищу оружейника Фабрицио! — независимо отрезала она.

Гул за спиной забурлил, набирая силу, а косматые брови хозяина поползли вверх. Он открыл было рот, но тут справа на стойку грузно осели широкие мужские ладони, и перед Паолиной появился огромного роста военный с плохо выбритым загорелым лицом.

— Риччо ищешь, сестричка?.. — протянул он, расплываясь в ухмылке и ощупывая ее взглядом. — И-и-ишь ты. А парень не промах, даром что слепой. Монашку — и то раззадорил, а, господа?! — почти выкрикнул он в зал, и в ответ раздался взрыв хохота. — Ты погодь, красотуля. Риччо, конечно, парень-хват. Но все одно мальчишка. Покумекай не спеша, может, тебе мужчина посноровистей приглянется? Ручаюсь, рясу-то зрячему ловчей стягивать.