Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 29)

Монах едва не усмехнулся: слова о «богомерзком проходимце» прозвучали со столь отчетливой иронией, что явно были цитатой. А девица, похоже, не столь хрупкий побег, как показалось поначалу.

— Ваша епитимья — не моя забота, сестра Паолина, — отрезал он, не повышая голоса. — А вот то, что одна из немногих истинных духовных наставниц может безвинно сгнить в каземате, — иное дело. Мне нужны от вас не разоблачения. Мне нужна правда.

Паолина долго молчала. Но доминиканец не торопил ее. Через несколько минут она бесцветно проговорила:

— Я расскажу все, как было. Но не потому, что верю вам. А просто потому, что один рассказ вы уже знаете. И я хочу, чтобы вы услышали и другой, непредвзятый. Если вы действительно хотите правды, то все поймете правильно. Если же нет… значит, вы пришли вовсе не за справедливостью.

Девица отвела глаза и заговорила, глядя в стену позади доминиканца. Руджеро слушал. Он ни разу не перебил, не задал ни одного вопроса. Он, словно завороженный, слушал этот невообразимый рассказ. Обманутый Иов и его несчастная, нелюбимая жена. Десять погибших детей, замененных новым поголовьем, будто павший домашний скот. Любовь тряпичной куклы. Солдатики, проданные в рабство. Крысы, пожирающие свое потомство. Выбор, правильный и неправильный. Сомнения и ошибки Творца.

Он слушал и слушал, стискивая пальцы до ломоты в суставах и снова чувствуя, как становится труднее дышать, а изнутри затапливает пьяное ликование.

Монах даже не заметил, когда послушница закончила рассказ. Она ненадолго замолчала, а потом добавила с горячей убежденностью:

— Ересь тут ни при чем, отец Руджеро! Он просто видит мир иначе! Совершенно не так, как другие!

Доминиканец поднял на послушницу глаза:

— Сестра Паолина, не волнуйтесь так. Я видел слишком много еретиков и знаю, что большая их часть — обычные безвредные болтуны. Однако ваш рассказ… Я никогда не слышал ничего поразительнее. Скажите, сестра, где найти вашего подопечного?

Взгляд девушки заметался, меж бровей наметилась тревожная черточка, но Руджеро лишь резко покачал головой, словно перебивая собеседницу:

— Нет. Нет, нет, вы не поняли. Я не собираюсь преследовать его по закону. Но я должен увидеть его! Умоляю, помогите мне! — Он повысил голос, сам того не замечая, хотя так стремился не горячиться. Но девушка лишь опустила голову.

— Я понятия не имею, как его найти, святой отец, — мягко ответила она. — Он всегда приходил ко мне сам. И никогда не говорил, где живет и чем зарабатывает на хлеб.

— Чем он зарабатывает, я знаю, — нетерпеливо обронил монах. — Он оружейный мастер.

Непростительная ошибка. Глаза девицы, только что полные теплой печали, остыли, будто на угли плеснули водой:

— О… — протянула она словно бы в замешательстве, но Руджеро вдруг услышал в тихом голосе сарказм. — Вот оно что. Вы знаете куда больше моего. Я могла догадаться и сама… Безусловно, мать настоятельница заслуживает справедливости. Но кто-то же должен ответить.

Монах вскинул ладонь:

— Вы превратно поняли меня, сестра. Я вовсе не намерен причинять ему зло, клянусь вам!

Но Паолина лишь покачала головой:

— Вам это и не удастся. Я действительно не знаю, где его искать. Увы, — добавила она с глухой усталостью.

Он посмотрел девице в глаза своим особым, не знающим осечек пытливым взором, заставлявшим человека чувствовать себя стеклянной фигуркой на ладони доминиканца. Но послушница ответила ему прямым взглядом, лишенным выражения, будто в темноте зрачков вдруг захлопнулась дверь. И Руджеро понял: она больше ничего не скажет, не намекнет, ни обронит ни одного слова, которое сможет навести его на верный путь. Он все испортил этой дурацкой оговоркой.

Монах медленно поднялся со скамьи и поклонился:

— Спасибо вам, сестра. Благослови вас Господь.

Эта безликая фраза вернула в приемную первоначальную выжидательную тишину. Послушница тоже встала и поклонилась:

— Благодарю вас, святой отец.

В этом ответе Руджеро отчего-то тоже послышалась ирония. Но девица уже шла к дверям, подбирая тяжелые полы слишком просторной рясы. И доминиканец вдруг особенно ясно заметил, как она еще молода и как не приспособлена для этого глухого черного одеяния, этих толстых каменных стен и незримо реющих вокруг призраков чужой муки.

Выйдя к главным дверям крыла, отец Руджеро увидел сестру Юлиану, возвышавшуюся у окна рядом со своим кабинетом, словно сторожевая башня. Она обернулась на его шаги и устремилась навстречу.

— Святой отец, — напряженно спросила она, — удалась ли ваша беседа? Я предупреждала вас, что девица отличается вздорным нравом. Надеюсь, она была сдержаннее… обычного? И, простите, я так и не узнала от вас, есть ли за ней проступок, требующий воздаяния.

Руджеро остановился, глядя в породистое лицо монахини.

— Вам не по душе эта послушница, сестра Юлиана, — сухо заметил он.

Монахиня нахмурилась:

— Я наставница сестры Паолины, отец Руджеро. Мой долг быть справедливой ко всем моим соратницам вне зависимости от личных предпочтений.

— Вот как? — приподнял доминиканец бровь. — Стало быть, поэтому девица выглядит так, будто ее доедает нутряная хворь? Это просто признак вашего беспристрастия.

Монахиня ничем не выдала раздражения, однако по лицу ее прошла легкая судорога:

— Я понимаю ваш сарказм, — ровно ответила она, — но умение отвечать за свои слова и поступки — одно из самых бесценных человеческих качеств. И Паолине оно весьма пригодится в жизни. Если же вам не по сердцу мои методы… Что ж, у каждого они свои. И у вас, полагаю, тоже.

Инквизитор задумчиво протянул:

— Вы не выглядите новичком в своем деле… Чем же столь юное дитя вас так раззадорило?

Сестра Юлиана усмехнулась:

— Я пыталась учить Паолину лекарской науке. Но девица родом из деревни, невежественна и непонятлива, на что я и указала ей. За десять дней она не осилила и двух глав из «Анатомии» Везалия.

Губы Руджеро едва заметно дрогнули:

— Андреас Везалий писал свои труды на латыни, если не ошибаюсь…

— Именно, однако к книге приложен мой собственный подробный перевод. И что же? Деревенщина назвала меня негодной наставницей в ответ на отказ продолжать ее обучение. А потом нарисовала корову, безграмотно подписала рисунок по-латыни и сравнила мои уроки медицины с обучением дойке по картинкам.

— Недурно, — признал доминиканец. — И вы так обиделись, что решили свести ее в могилу?

Этот удар попал точно в цель, и монахиня побагровела:

— В могилу?! Выбирайте выражения, святой отец!

Но Руджеро поджал губы без малейшей иронии:

— Не сердитесь, сестра. Я не пытаюсь вас оскорбить. Но как духовный пастырь хочу указать вам то, на что вы так упорно закрываете глаза. Паолина ненавистна вам не дерзостью. И вовсе не за строптивый нрав вы так рьяно ее воспитываете. Она просто пробуждает в вас ваши досаднейшие слабости. Поэтому это она ваша наставница. Вы же — ученица, и пока что весьма нерадивая.

Сестра Юлиана хрипло втянула воздух, будто в грудь ей попала пуля.

— Вы изволите насмехаться, отец Руджеро, — процедила она, стискивая зубы, а монах на свой обычный манер сцепил пальцы.

— Нет, сестра, — отчеканил он сухо и жестко, — я лишь пытаюсь излечить вашу слепоту. Паолина будит в вас высокомерие, мстительность и тщеславие. Вам бы ощутить зуд этих язв и позаботиться о лекарстве. Но нет, вы ощущаете лишь боль прикосновений к ним, словно Паолина… хм… муха. Попомните мои слова, сестра. Уничтожая муху, севшую на сочащуюся кровь, вы не исцелите рану. А посему молитесь об этой девице. Она — ваш лекарь и поводырь. Доброго дня, сестра Юлиана. Храни вас Господь.

Доминиканец зашагал к выходу, метя каменные плиты полами черного плаща, а монахиня смотрела ему вслед, все так же мучительно стискивая зубы.

Глава 10. Сверчок Густав

Уже назначено было погребение брата Ачиля. Кончина этой мелкой сошки не вызвала бы особого интереса, случись доминиканцу умереть от хвори. Впрочем, даже страшные подробности гибели монаха ненадолго всколыхнули церковные круги. В те суровые времена жестокостью трудно было кого-то всерьез удивить, особых симпатий брат Ачиль ни у кого не снискал, а отвратительные детали и вовсе постарались поскорее замять, дабы не бросать тень на доброе имя католической церкви.

Однако отец Руджеро не разделял общего равнодушия. Это тоже никого не удивило: понятно было, что он негодует из-за расправы над своим доверенным лицом.

Отец Руджеро начал с того, что лично осмотрел тело убитого и его одежду. Увы, после нескольких часов пребывания в воде все это было весьма неприглядно, и ничего нового доминиканец так и не узнал. Но Руджеро этим не ограничился. Он с неистовым рвением углубился в неоконченные дела и не рассмотренные братом Ачилем документы, твердо обозначив стремление не допустить беспорядка в работе, а также попытаться найти любые указания на возможного злодея. Патриархия благосклонно отнеслась к инициативе секретаря, и Руджеро незамедлительно получил полный доступ к делам погибшего и его личным вещам.

Энергии доминиканцу было не занимать. Он рьяно взялся за работу, не пропуская ни единого клочка бумаги. Но в этих переполненных уловом тенетах он искал совсем иную рыбу…

Убийца соратника мало интересовал Руджеро. Он не питал особых иллюзий относительно покойного и никогда не сомневался, что однажды тот все же поскользнется на колдобинах своей волчьей тропы. Доминиканец искал сведения о Гамальяно, сверхъестественно удачливом проныре, уже который раз ухитрившемся остаться в тени. Брат Ачиль был патологически жесток, но также умен и находчив. Не может быть, чтоб он ничего не узнал… Особенно после возмутительных разоблачений полковника. Неужели все это правда и он действительно спланировал нападение на паренька-шотландца? Тиф. Это превосходно оправдывало длительное отсутствие. Так что же, чертов Орсо не лжет?