Нина Ягольницер – Фельдмаршал в бубенцах (страница 16)

Шотландец вздохнул и хлопнул друга по плечу:

— Ладно! Где есть вопросы, там и ответы найдутся. А сейчас давай к главному. Покажи мне наконец этот свиток. За болтовней я и позабыть о нем успел.

Пеппо сунул руку под весту и протянул другу ладанку. Годелот почти благоговейно раскрыл половинки распиленного цилиндра и вынул свиток. С минуту он пристально рассматривал его, вглядываясь в мелкий текст на туго свернутом пергаменте и плотный гладкий слой воска, запечатывающий загадочную Треть. Он все еще был погружен в созерцание, когда в плечо ударил твердый кулак.

— Слушай, антиквар, не мучай! — Падуанец раздраженно сдвинул брови. — Рассказывай уж, что за страхи божьи там написаны.

Но Годелот разочарованно покачал головой:

— И рад бы, только нечего рассказывать. Я не знаю этого языка. Тарабарщина какая-то, ни одной знакомой буквы. — Пеппо обескураженно застонал, но шотландец продолжал разглядывать текст. — Знаешь, дружище, — неуверенно проговорил он, — я бы пари держать не стал, но мне кажется, это язык кого-то из восточных безбожников. Сарацинский или еврейский. У пастора Альбинони было несколько книг на этом языке. Я раз одну раскрыл поглазеть — ни беса не понятно, все закорючки на один лад. Но пастор бывал в самой Святой земле и говорил, что там немало мудрых людей, а науки развиты — не чета нашим.

— Час от часу не легче! Так что ж, выходит, чтоб воспользоваться Наследием, мало быть Гамальяно? Надо еще и суметь прочесть свиток?

— Выходит, так, — Годелот нахмурился и задумчиво постучал пальцами по крышке бочки. — Только не думаю, что для герцогини это большая загвоздка. За ее деньги и переводчик найдется, и стихи ей сложит, и еще под бубен спляшет. Только едва ли ему деньги впрок пойдут.

— Вот и учись себе на голову… — пробормотал Пеппо. — Солдат не удержался от ухмылки, но оружейник лишь сжал его плечо. — Послушай, а ведь доктор сам сказал тебе, что он в курсе всей истории поисков. Может, он и есть переводчик? Зачем вовлекать лишнего человека в игру с такими сумасшедшими ставками? Лотте, надо бы выяснить. Такой союзник в этом гадюшнике был бы бесценен.

Годелот посерьезнел:

— Тогда его дело совсем дрянь. Только я уже рассказал тебе, как узнал от доктора все эти подробности. Они стоили мне его расположения. Я не уверен, что доктор Бениньо снова захочет толковать со мной по душам.

— Захочет, — со спокойной убежденностью кивнул Пеппо, — не сомневайся.

— С чего такая уверенность?

Оружейник усмехнулся одним уголком рта:

— Лотте, это мы с тобой один кусок хлеба на двоих делили. А Бениньо — другого полета птица. И если он вдруг подпустил так близко человека, который… не обижайся, Лотте… ему вовсе не ровня, то резон тут простой: он одинок. И он просто выбрал того, с кем ему не так зябко. А ты… Что тут скрывать, есть у тебя эта колдовская жилка. Я тоже сколько лет людей дичился, всех врагами считал, не разбирая. А ты сразу во мне брешь нашел… — Пеппо запнулся и добавил тихо и ровно: — Душа у тебя, Лотте, хорошая. Чистая. А после ручья из канавы пить не хочется. Так что подуется доктор и отойдет, держу пари. Да и не может он не знать, что над тобой тот же камень висит. А рядом с товарищем по несчастью всегда уютнее, чем в одиночку.

Слегка сконфуженный Годелот машинально нахмурился:

— Поглядим. — Он сделал длинную паузу, словно не зная, говорить ли то, что само просилось на язык. — Пеппо, ты тут недавно толковал, что все за Наследие грызутся, дескать, мир за холку взять хотят. А ведь первый, кому это по силам, — ты. Тебе не нужно для этого никого убирать с дороги. Ты — Гамальяно. А значит, Наследие это — твое. И по чести, дружище, мы не бегать от наших врагов должны. Мы должны их опередить и добыть Наследие целиком. Ты давай не отворачивайся, ты послушай! Согласно легенде, Гамальяно смогли обрушить на Европу эпидемию чумы, а потом остановили ее. Неужели исцелить одну пару глаз труднее?

Оружейник молчал, стиснув кулаки. Потом вздрогнул, будто от сквозняка.

— Может, и не труднее, — сухо отрезал он, — только где искать? Мы ничего не знаем о двух других частях.

Шотландец ударил кулаком по крышке бочки:

— А нам и не надо! Ты, главное, свою Треть береги. А я… я попробую с доктором столковаться. Он поможет, я… почти уверен.

Пеппо не ответил. Только медленно провел ладонью по твердому контуру ладанки под вестой, словно прислушиваясь к едва различимому шепоту. Годелот шагнул ближе и осторожно тронул друга за плечо:

— Эй… А ты что-то не слишком увлечен таким поворотом дела. Пеппо, — окликнул он настойчивее, — я знаю, заранее в чудо верить — как в бумажные сапоги обуваться, до первого дождя, но…

— Не в чудесах дело! — перебил оружейник. Запнулся и медленно обратил к товарищу незрячий взгляд. — Лотте, ты тут про моих предков рассказывал. Не знаю, сколько в этих легендах правды. Зато другое знаю. Чем бы ни был этот свиток — им не может владеть кто попало, пусть даже Гамальяно в тридесятом поколении. Это должен быть стальной человек, Лотте. И по-настоящему порядочный. Я не такой. Я сам себя в руках удержать не умею — куда мне за такие вожжи браться? Но если я что и могу сделать — так хоть не допустить, чтоб Наследие попало в руки другого сумасшедшего. И потому сберегу эту чертову Треть. По крайней мере, две другие без нее бесполезны. Кто знает, быть может, однажды найдется кто-то лучше меня.

Годелот несколько секунд помолчал, коротко сжал плечо друга и проговорил уже другим тоном, будто подчеркивая, что разговор пора перевести в иное русло:

— Как мы теперь будем связываться? Тайник у госпиталя раскрыт. И погляди ж ты на Орсо, змея крапивного. Пеппо, я порой думаю, человек ли он вовсе? Он умеет извлечь пользу из чего угодно. Марцино убили — он отлучки запретил. Я еще подумал: какого черта? А он, оказывается, уже за мной приглядывал. Знал же, что если я куда и побегу, такой запрет нарушив, — то только тебе весточку оставить. Доктор еще меня прикрыть попытался, да только Орсо не проведешь. Интересно, стрижи, что под крышей гнезд налепили, — тоже его шпионы?

Падуанец встал с ящика:

— Об этом подумать надо, Лотте. Росанну или Алонсо я снова просить о помощи не хочу. Они оба не понимают, насколько все серьезно.

Годелот поколебался:

— Пеппо… А вы с Росанной… ну…

Оружейник обернулся и вдруг расхохотался с искренним весельем:

— И ты туда же! Да ты-то не слепой, сам посуди: на что я такой девушке сдался? Росанна помогает мне так же, как Алонсо яблоками угощает. Просто по доброте.

Шотландец покусал губы. А потом слегка небрежно обронил:

— То есть… ты не будешь возражать, если я попытаю удачи?

Брови Пеппо дрогнули, а по лицу разлилось выражение такого упоенного окаянства, что у Годелота разом зачесались руки одним умелым ударом кулака вдребезги разбить эту чертячью ухмылку. Но оружейник тут же учуял дух грядущей расправы и, с видимым усилием сглотнув уже готовую колкость, вполне серьезно ответил:

— Я-то не возражаю. Но мой тебе совет — заведи штатское платье. Иначе шиш с маслом, тут и к цыганке не ходи.

Задетый шотландец поморщился, поискал какой-нибудь достойный уничижительный ответ, но ссориться не хотелось, и он просто спросил:

— Ты больше ничего не знаешь о Паолине?

По лицу Пеппо прошла тень.

— Нет, — коротко отрезал он, отворачиваясь. Годелот невольно закатил глаза.

— Ты до гробовой доски себя казнить будешь? — чуть понизил он голос, а оружейник вдруг рявкнул в манере первых дней их знакомства:

— Слушай, не лезь, а?!

Солдат уже готов был огрызнуться в ответ, но вдруг осекся, снова прикусывая губу. А напряженные плечи Пеппо расслабились, ссутуливаясь.

— Прости… — пробормотал он. А затем чуть принужденно добавил: — Так что у нас с новым местом для писем?

— И что вы думаете? Он все-таки женился! — победоносно заключила Росанна, и толпящаяся у прилавка стайка девиц разразилась смехом.

У лавочницы хватало подруг из постоянных покупательниц и соседских дочерей, и они никогда не упускали возможности навестить Росанну в дни, когда мессер Барбьери отлучался по делам. В уютной лавчонке можно было укрыться от зноя или непогоды, вволю посудачить, а под хорошую руку и угоститься сладостями. Вот и сейчас в корзинке посреди прилавка быстро убывал черный изюм, уже были обговорены и новая юбка чьей-то сестры, и забавный толстяк, за которого собралась замуж чья-то кузина, и прочие не менее важные и волнующие материи.

Росанна же самозабвенно веселила подруг сплетнями, зная, что звонкий хохот девичьего цветника заглушит любые голоса из кладовой надежнее всякого иного шума. А отец потом услышит немало соседской воркотни, дескать, гвалту было как в курятнике, что отметет у него сомнения, весь ли день дочь провела в лавке.

Сесилия, младшая дочь портного Кальвино, худая девица с длинным унылым лицом, зато в котте дорогого зеленого сукна, наклонилась вперед и понизила голос:

— Дамы, а знаете, мне батюшка к именинам камизу у вышивальщицы заказал. Сущее загляденье, прямо жаль под юбками прятать.

Послышались восхищенные вздохи — Сесилия была любимицей отца и порой получала от него невиданные подарки.

С удовольствием выслушав расспросы, девушка чуть зарделась:

— Да чего рассказывать-то… Росанна, дай-ка в кладовую зайти. Сами узор рассмотрите.

Но Росанна вдруг с опаской оглянулась на дверь кладовой и помотала головой: