Нина Ягольницер – Бес в серебряной ловушке (страница 41)

…Годелот ощущал, как пылающую от боли спину щекочут теплые капли. Пустяки, святой отец, что такое пять ударов? Видели бы вы, каков был Пеппо после хозяйских побоев…

Обвинитель же поглядел шотландцу в глаза и перевел задумчивый взгляд на разложенные на каменном подклете печи инструменты. Годелот ощутил во рту металлический привкус. Спокойно. А в желудке уже заворочался ледяной еж.

Руджеро отвел глаза от печи и снова кивнул Ачилю. Еще дважды плеть впилась в окровавленную спину арестанта, но тот все так же отвечал на каждый удар приглушенным рыком, не проронив ни слова. Наконец доминиканец жестом остановил палача и снова подошел к кирасиру:

– Браво, юноша, я впечатлен вашей выдержкой, хоть и не вашим благоразумием. А потому по-прежнему готов вам помочь.

Годелот распрямил спину, улавливая в голосе обвинителя доверительные нотки. Что еще задумал чертов паук? А тот прищурился:

– Я верю вам, Годелот. Возможно, вы и правда не знаете, где нужная мне вещь. Зато это знаю я. Она у вашего спутника Пеппо. – Тут голос доминиканца спустился до почти интимного шепота. – Не так ли, друг мой?

Шотландцу отчаянно захотелось плюнуть в суровое бритое лицо. Монах продолжал:

– Ей негде более быть, юноша. Оттого мой последний вопрос прост. Где Джузеппе?

Годелот улыбнулся. Потом рассмеялся, все громче и громче, пока не захохотал в голос, будя эхо в темных стенах.

– Где Джузеппе? – переспросил он, резко обрывая смех и все еще улыбаясь. – Ах, святой отец, вам и невдомек, с какой радостью я бы узнал, где этот мерзавец! – В этот миг кирасир ничуть не кривил душой. – Но я не знаю. Он ушел, и один Господь ведает, где его носит нелегкая. – Брови Руджеро дрогнули, и шотландец безнадежно покачал головой. – Да, велите пороть меня дальше. Забейте меня насмерть, святой отец, если угодно. Быть может, мертвый я окажусь осведомленней.

Доминиканец же усмехнулся:

– Пресвятая Дева, сколь пылки и принципиальны бывают отроки в наш суетный век! Где смирение перед лицом духовного сана? Где почтительность? Но вас поздно перевоспитывать, Годелот.

Обернувшись к столу, он снова взял кожаный шнур.

– Вы не знаете, где сейчас Джузеппе, но знаете, как его можно найти. У вас есть какая-то договоренность. Место встречи, знак, условленное время. Что-нибудь непременно есть. Вы можете с пеной у рта доказывать мне, что расстались навсегда. Но вы заведомо солжете, Годелот. Вы оба не таковы, чтоб разойтись, оборвав все связи. Джузеппе слеп, вы одиноки. И оба несусветно молоды, а потому недостаточно мудры, чтоб разом избавиться от опасного знакомства. Как же подвигнуть вас на откровенность, друг мой? – Руджеро неотрывно смотрел в лицо арестанту, ища тень неуверенности. – Боли вы не боитесь… Я могу грозить вам слепотой, ожогами или искалеченными ногами, но, как мы уже выяснили, вы излишне юны и принципиальны. А оттого скорее дадите себя изувечить в пылу верности товарищу и лишь потом поймете всю бессмысленность своей жертвы. Нет, Годелот, вам нужно время на размышления. Думаю, я знаю верный способ.

Кирасир не успел опомниться. Вновь вошедшие солдаты взяли его за локти и усадили на скамью меж двух столбов, на сей раз крест-накрест перехватив ремнями грудь и привязав подростка к прямой спинке. Он поморщился – грубо оструганное дерево больно врезалось в исхлестанную спину. А отвратительный брат Ачиль уже сноровисто перетягивал его левую щиколотку узким кожаным ремешком. Подошел обвинитель:

– Вы что-нибудь знаете о ранениях, Годелот? Полагаю, вы видели, как перевязывают конечность выше раны, чтоб остановить сильное кровотечение. А известно ли вам, что произойдет, если жгут вовремя не снять?

– Дураку понятно, – огрызнулся шотландец, – конечность онемеет.

– Верно, – одобрительно кивнул монах. – Но, если жгут проведет на вашей ноге слишком много времени, кровоток в ней совершенно прекратится, и увы… ногу придется отнять. Иначе начавшиеся в ней… м-м-м… процессы пойдут выше, вызывая антонов огонь.

Ачиль тем временем перевязал правую ногу кирасира, а затем правую руку. Если бы кожа Годелота не была покрыта испариной от боли, он непременно ощутил бы, что ремешок слегка влажен. Затем руки развели в стороны, привязав к столбам.

Руджеро же, оценив побледневшее лицо юноши, добавил почти доброжелательно:

– У вас есть шесть часов, друг мой. За это время вы можете взвесить, что важнее для вас: дружба с неблагодарным слепым прощелыгой или же собственная цветущая молодость. – Монах нахмурился, и двуцветные глаза замерцали малопонятным смятенному шотландцу блеском. – Задумайтесь крепко, Годелот. Что за жизнь ждет вас без обеих ног и правой руки? Человек я не жестокий, а посему левую руку я готов вам оставить. Чтобы вы могли просить подаяние.

С этими словами доминиканец кивнул подручным. Писарь встал, хлопотливо складывая мелко исписанные листы допроса. Сопровождаемый братьями Луккой и Ачилем, обвинитель двинулся к выходу. Обернувшись на пороге, он отсек:

– Когда примете решение – достаточно крикнуть. Вас услышат часовые. Не тяните, Годелот. Ибо на ваши крики боли они могут уже не отозваться.

Дверь гулко хлопнула о косяк, лязгнул засов. Годелот остался один в тишине каземата, слыша только, как трескучий говор поленьев в очаге перекликается с отдаленным рокотом волн.

Глава 14

Вор и вор

Вино отдавало уксусом, овощи имели водянистый привкус, словно их уронили, накладывая в миску, а потом украдкой прополоскали в бадье. Мясо же было безбожно пережарено. Визгливый хохот из-за соседнего стола отчаянно раздражал, свечи непозволительно чадили, – словом, несложно было догадаться, что швейцарский наемник Ленц в прескверном расположении духа.

День не задался с самого утра. Едва оторвав от комковатой подушки свинцово-тяжелую голову, Ленц полез в кошель и обнаружил, что вчерашний проигрыш в кости куда значительнее, чем ему казалось накануне. А желчный педант-капитан окончательно испортил день, сунув холеный палец в давно не чищенное дуло аркебузы и учинив страдающему от лютого похмелья подчиненному свирепый разнос.

Вне очереди отстояв в карауле, швейцарец с еще большим пылом возненавидел капитана. А хуже всего, что злосчастная аркебуза осталась нечищеной, поэтому вечер предстояло провести за грязным и унылым занятием.

Преисполненный вновь всколыхнувшейся досады, Ленц грохнул кружкой о столешницу:

– Черт бы подрал вас, капитан! – с чувством провозгласил он. – Пусть черти в аду посадят вас в пропасть, полную аркебуз, и обрекут чистить их веками и тысячелетиями!

Произнеся этот искренний тост, Ленц опрокинул в глотку вино и с отвращением крякнул. Выискивая на блюде кусок попривлекательнее, он не обратил внимания, как к столу приблизились осторожные шаги.

– Доброго вечера, господин военный.

Ленц поднял удивленный взгляд – у его стола стоял долговязый паренек.

– Чего тебе, малец? – проворчал швейцарец. Люди были сейчас противны ему независимо от возраста и сословия. Паренек бесхитростно улыбнулся:

– Не осерчайте, господин. Я рядом сидел, случаем услышал, вы на аркебузу сетуете. Ежели вам недосуг, я с радостью бы вам ее почистил за сущие гроши.

Ленц прищурился. Что-то в отроке показалось ему необычным. А, вот оно. Темные глаза неподвижно смотрели куда-то поверх головы швейцарца.

– Эге, да ты слепой, мальчуган! – протянул вояка, а подросток беспечно пожал плечами:

– И что же с того?

– Да как ты оружие-то чистить можешь? Окстись, убогий!

Наемник хохотнул и, потеряв интерес к незадачливому попрошайке, вернулся к трапезе. Отведя глаза, он не заметил, как сжались челюсти подростка при слове «убогий». Однако резкая отповедь не смутила юнца.

– Вы не верите мне, господин? Тогда не угодно ли заключить немудрящее пари? – В голосе нахала прорезалась вызывающая нотка, и швейцарец раздраженно уставился на него. Мальчишка бесцеремонно оперся ладонями о стол. – Я на ваших глазах вычищу вашу аркебузу по всем правилам. Ежели справлюсь не хуже зрячего – угостите меня вином. А будете недовольны – так я вас угощу.

Швейцарец усмехнулся – уверенность юнца начинала его забавлять. Кроме того, условия пари были недурны… Подросток подлил масла в огонь:

– Соглашайтесь, господин военный! Что вам терять? Вы что так, что эдак в прибыли остаетесь.

– Ну что ж, давай поспорим. – Швейцарец поднялся из-за стола. – Тебя как звать-то?

– Фабрицио, – лукаво улыбнулся мальчишка, протягивая руку.

…Полчаса спустя Ленц сидел на шатком табурете в своей комнатенке наверху, во все глаза глядя, как мальчуган сноровисто разбирает замок аркебузы. Неподвижный взгляд, устремленный в пространство, скоро перестал вызывать у швейцарца неприязнь. Куда занятнее было следить, как гибкие смуглые пальцы, словно наделенные собственным потаенным зрением, ловко распотрошили замок, счистили пороховую гарь и налет ржавчины, дотошно смазали механизм, принялись за сборку… Еще четверть часа – и мальчишка отложил шомпол, прислонил аркебузу к столу, тщательно вытер руки и обернулся к заказчику:

– Что скажете, господин?

Вопрос прозвучал с неколебимым спокойствием, и лишь самое чуткое ухо уловило бы в нем оттенок похвальбы. Но Ленцу не было дела до таких мелочей. Он взял в руки ружье, осмотрел замок, дуло и восхищенно присвистнул: