Нина Ягольницер – Бес в серебряной ловушке (страница 102)

Он вернулся через десять дней, попав прямиком в ад. Лихорадка Джироламо оказалась первым симптомом черной оспы. Болезнь сгубила его за неполных две недели, поразив также донну Селию и двоих слуг. Дочь Джироламо Фриду спешно отвезли к дальним родственникам в Парму. Саверио, примчавшийся в отчий дом, орал на врачей, молился и швырял золотом.

Но все было тщетно. Донна Селия умерла на руках у рыдающего племянника, пока перекошенный от ужаса Бениньо хлопотал у постели Джироламо. Ночью вернулся Доменико. Он не успел даже попрощаться с братом, опоздав всего на полчаса.

Сраженный Бениньо был на грани помешательства. Он клял себя за то, что не разглядел страшных признаков беды, что покинул семью в самый горький час. Он валялся у Доменико в ногах, заливаясь слезами и вымаливая прощение, а тот, бледный до синевы и окаменевший в неестественном спокойствии, лишь шептал:

– Ты не виноват, Лаурино. Ты не мог знать заранее. Ну же, держись… Ты так нужен мне сейчас…

Но эта трагедия оказалась лишь началом вереницы несчастий. Через неделю после похорон брата и невестки Доменико неожиданно арестовали. Арестовали по анонимному доносу, обвинявшему его в политических и военных преступлениях. Следствие было коротким. Удивительно, странно коротким. В городе шептались, что осужденный даже не защищался, безучастно глядя куда-то вдаль и односложно отвечая на вопросы обвинителей.

Через пять дней Доменико был приговорен к казни. И в тот же день прямо в отцовском кабинете покончил с собой Саверио. Он вдребезги разнес себе голову из пистоля, оставив на столе короткую записку: «Я погубил своего отца и ухожу вслед за ним. Не молитесь обо мне. Я приму вечные муки безмятежно, поскольку я выполнил свой долг».

Несколько дней после этих событий почти не отложились в памяти Бениньо. Он помнил, как его вели с кладбища под руки, как кто-то из коллег по госпиталю подносил к его лицу нюхательные соли, как навзрыд плакали слуги. Как в доме на окнах и зеркалах колыхались черные занавеси. Как ему что-то толковал суровый судебный исполнитель, а он только кивал в ответ, едва слыша слова.

Неделю спустя Бениньо рванулся в Парму. Но на пороге его встретила заплаканная кузина Селии в черном чепце. Четырнадцатилетняя Фрида была отлучена от больной матери слишком поздно и в Парму приехала уже зараженной. Оспа срубила под корень и последнее хрупкое деревце из погибшего сада.

…Бениньо покинул Флоренцию, поклявшись никогда не возвращаться туда. Он стал военным врачом и много лет скитался по бесчисленным фронтам, совершенно не интересуясь, кто прав в этой очередной бойне. Пережитое навсегда изменило его. Он редко улыбался и мало говорил. Он был лишен честолюбия, амбиций и корысти, сторонился женщин. Прежде не слишком религиозный, теперь он проводил много времени с полковыми капелланами, подолгу беседуя с ними. Он был превосходным врачом и бесстрашным человеком. Он поражал всех неспособностью усидеть на месте, метался из гарнизона в гарнизон, посещал монастыри и богадельни. Он будто искал смерти, но она все чуждалась его.

Бениньо провел немало лет за границей, где тоже неустанно изучал тонкости своего ремесла. Его наперебой звали в крупнейшие университеты Европы, но он нигде не останавливался более чем на несколько месяцев. Бениньо, казалось, бежал от самого себя, но это бегство мало кому удается.

Наконец, уже приближаясь к сорокалетнему рубежу, Лауро Бениньо вернулся в Италию. Видимо, устав от своих мытарств, он поступил на службу к парализованной герцогине Фонци и уже не покидал ее. Злые языки поговаривали, что Лазария озолотила его, поэтому врачу нет резона искать иной источник дохода. Другие же лекари, с которыми Бениньо неустанно советовался, знали, что жажда излечения страшного недуга аристократки стала для него сродни поиску Святого Грааля.

Но я не буду сплетничать впустую. Теперь, когда прошлое врача известно читателю, он сам, возможно, сумеет понять этого человека, бывшего негласным правителем при дворе Каменной Королевы.

Глава 33

Кнут

Монах был сух, чопорен и держался слегка брезгливо, словно разговоры о бесстыжих проделках мирян вызывали у него скуку и отвращение.

Сестра Инес, держа спину деревянно-прямо и сжимая губы в жесткую линию, пыталась не поддаться робости, что навевал на нее эмиссар святой инквизиции, но поневоле все равно ощущала легкую дрожь, прикасаясь к страшноватому миру борцов с ересью.

– Итак, сестра, – процедил доминиканец, – в вашем послании указано, что в госпиталь под благовидным предлогом повадился юноша, одержимый Сатаной. Сей юнец богомерзкими увещеваниями пытается соблазнить самую молодую из послушниц и отвратить ее от Господа, а настоятельница закрывает глаза на творящееся беззаконие и даже потворствует ему.

– Именно так! – подтвердила сестра Инес, еще независимее поднимая голову.

Монах покачал головой:

– Сестра, меня коробит, с какой горячностью вы порицаете мать настоятельницу.

Лицо сестры Инес потемнело.

– Мать Доротея мне ближе родной матери. И мне до самой смерти не выплакать этого горя. Но бывает так, что нужно…

– …что нужно не поддаваться панике и воззвать к чувству справедливости! – бесцеремонно перебил доминиканец. – Если в обители Господа сеет свою скверну Лукавый – это вина Лукавого, ему и держать ответ. Я ценю вашу бдительность, сестра Инес, но прошу вас проявить благоразумие. Я специально не обратился к матери Доротее, а предпочел сначала увидеть вас. Скажите, вы, часом, не вспугнули нашего… подозреваемого?

– Нет, – сухо заявила монахиня, – он явится в среду, к восьми утра, как уговорено.

– Прекрасно, – кивнул доминиканец, – я буду здесь к тому же часу. Сделайте милость, не ставьте в известность ни мать Доротею, ни прочих сестер. Не стоит понапрасну рисковать. Я намерен самолично проследить за негодяем и выяснить, действительно ли он столь опасен, или же это обычный смутьян, которому достаточно десятка плетей и нескольких часов в колодках для вразумления.

Сестра Инес хмуро кивнула:

– Как вам будет угодно.

Три дня Пеппо прожил, будто застряв в дымоходе: задыхаясь и изнывая от бессилия. Он исправно ходил к госпиталю трижды, а то и четырежды в день, но указанный им тайник оставался пуст. Но это была не беда… Годелота могли не отпускать со службы, и Пеппо молился, чтоб это было так. Чтобы друга морили в карцере, ставили на караулы по двенадцать часов, да что угодно, лишь бы он был жив.

…Он едва успел вернуться в тратторию в то воскресенье. Стащив с головы клобук, Пеппо отбросил назад мокрые волосы и принялся стягивать с себя францисканскую рясу, яростно бранясь вполголоса: в пыльной дерюге было невыносимо жарко, а камиза мерзко облепила тело. Но все это мало смущало тетивщика – дело было сделано.

В этот раз подросток постарался учесть ошибки прошлого раза. Тогда он отдал Алонсо готовое письмо, не сообразив, что на месте обстоятельства могут измениться. На сей же раз письмо и грошовую ладанку Пеппо принес к площади распечатанными, запасшись и чернильным прибором. Сминая в пальцах кусочек теплого воска, он с чопорным видом сел у стены и попросил мальчугана лишь разыскать Годелота в толпе и указать, как его найти и где у него карманы.

Ничего из ряда вон выходящего Алонсо не усмотрел, но Пеппо все равно не удержался и наскоро добавил к письму шутливую ремарку. Залепить же свиток воском было делом одной минуты.

Неподвижно стоявший шотландец с букетом пряно пахнувших цветов был нехитрой целью. Пеппо, старательно ковыляя и сутулясь, легко подобрался вплотную. Друг его не разочаровал: он остался тем же простаком, что и раньше, так что подложить ему в карман ладанку оказалось вовсе не трудно. Монашеский маскарад, душный и тяжелый, неожиданно показал и свою лучшую сторону: к рясе многие проявляли подобие уважения, и поэтому на долю Пеппо вышло меньше пинков и толкотни, чем обычно. А особенно подросток жалел, что не увидел лица старьевщика, когда попросил в лавке старый коричневый плащ. Должно быть, тот долго забавлялся тем, как ловко сбыл слепому дуралею рясу…

Почти час Пеппо наслаждался победоносным настроением, когда хлипкая дверь вдруг содрогнулась под тремя громкими ударами и в комнату влетел запыхавшийся Алонсо. Несколько минут он что-то заполошно кудахтал, пытаясь отдышаться, а потом вывалил на приятеля ворох новостей.

Незадолго после ухода Пеппо с площади в соседнем от церкви квартале приключилось ужасное происшествие. Какой-то разбойник напал на молодого служивого, то ли голову тому пробил, то ли зарезал насмерть. Потом поубивал всех прибежавших на крики прохожих и был таков, точно в воду канул. По словам зевак, по мостовой едва ли не ручьем лилась кровь, а телами был усыпан весь переулок.

Но Пеппо не интересовали эти жуткие подробности. Чувствуя, как заломило виски и разом заледенели пальцы, он вцепился в плечи Алонсо:

– Служивый? Насмерть? Ты уверен?!

– Не знаю, Риччо, так лоточницы говорили! – всхлипнул мальчик. – Там такой визг был, шут их разберет.

Пеппо усилием разжал пальцы. В Венеции пруд пруди молодых служивых, чего он так вскинулся?.. Но какая-то беспокойная когтистая тварь уже ерзала в душе, не давая здравому смыслу возобладать. Падуанец всегда доверял своей интуиции. Она почти никогда не подводила его, в отличие от того же здравого смысла. И сейчас настойчиво шептала, что с Годелотом случилась беда. Встряхнув головой, Пеппо привычно опустился на колено перед Алонсо: