Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 90)

Не найдя никакого другого занятия, способного отвлечь меня от мучительного страха за Марата, я засела за Линину книгу. Я увезла из Москвы Линин экземпляр книги, который сделал ей в подарок Марат: она была напечатана и переплетена не как рукопись, а как настоящая книга. Читая знакомый мне текст, я обнаружила большое количество огрехов – что ж, по крайней мере, мне будет чем заняться.

Я так углубилась в книгу, что не слышала, когда вернулся Феликс.

– Неужели Сабинка до сих пор спит? – удивился он, поглядев на свои наручные часы, которые якобы забыл в Москве.

Закусив губы, я молча поставила на стол тарелки, с трудом сдерживаясь, чтобы не спросить его, зачем он звонил Любе. Разумом понимая, что правды он мне не скажет, я все же хотела заставить его устыдиться этой недостойной слежки. Остановило меня только сознание того, что у него есть все основания меня подозревать, – так зачем мне его разоблачать?

Я совсем запуталась в собственных чувствах и с облегчением вздохнула, когда услышала, что Феликсу полночи придется готовиться к завтрашнему семинару, чтобы наверстать время, потерянное в поездках. Значит, я могу спокойно лечь в постель, не опасаясь его супружеского интереса. Боже, я ли это? Еще год назад его равнодушие разбило бы мне сердце, а сегодня я могу думать только о Марате, вспоминая рассказ Лины о страшных пытках, которым ни за что ни про что когда-то подвергли его отца.

Опасаясь, что не засну, я проглотила успокоительную таблетку, увезенную мной из Лининой коллекции, но среди ночи проснулась от собственного крика. Тот самый змей из моего недавнего сна вполз ко мне под одеяло и попытался обвиться вокруг моего горла. Я открыла глаза и увидела Феликса: испуганный моим криком, он прибежал из своего кабинета и склонился надо мной со стаканом воды в руке. Тень его руки на стене, странным образом искаженная много раз преломившимся светом его настольной лампы, и вправду напоминала змею.

Наутро все ночные ужасы рассеялись в солнечном свете. День выдался прекрасный, и я даже не проспала, чтобы вовремя отвести Сабинку в детский сад.

– Сегодня тебя заберет Ирма – я оставила ей деньги на мороженое, – сказала я, и она убежала, довольная.

А я поехала в банк, вызволила из ящика свою заветную сумку, спрятала вместо нее свою будничную и не спеша отправилась в Кюснахт. Я вышла из трамвайчика в полдвенадцатого, зашла по дороге в хозяйственный магазин и купила электрический чайник, кастрюлю, сковородку, набор тарелок и кофейный сервиз. Когда все уже было упаковано, я сообразила, что упустила ножи, вилки и ложки, и добавила коробку к готовому пакету. Пакет получился тяжелый, и я задумалась, как я его дотащу, но, вспомнив, что я не в России, заказала доставку.

Не успела я окончательно решить, какую из комнат второго этажа назначить спальней, как прибыла машина из мебельного магазина – швейцарцы редко опаздывают. Часа три ушло на то, чтобы втащить составные части спальни наверх, собрать их и расставить. За это время привезли мои покупки из хозяйственного магазина, так что для полного благополучия не хватало только хозяина дома. Кроме того, не хватало ламп, в следующий раз надо не забыть. Я понимала, что мне пора ехать домой, но все же позволила себе роскошь застелить постель и залюбовалась результатом. Потом заперла все двери и ворота и бегом побежала к трамвайчику. Мне пришлось задержаться на набережной Цюриха, чтобы упрятать роскошную сумку в ее гнездо и взять свою многострадальную, после чего я нехотя поплелась домой: желание увидеть Сабинку перекрывалось нежеланием видеть Феликса.

Сабинка уже засыпала, но я все же успела спеть ей колыбельную песенку, а Феликс заперся в своем кабинете и в колыбельной песенке не нуждался. Перед сном я посидела часик перед телевизором, вперясь в экран невидящими глазами – как только кончились мои заботы, тут же начались мои тревоги: сегодня исполнилось уже пять дней с тех пор, как Марат исчез. Феликс из кабинета так и не вышел. Ну и черт с ним!

Зато наутро, когда я повела Сабинку в детский сад, он остался на кухне и ждал моего возвращения.

– Кофе пить будешь? – спросил он, но я отказалась: мне хотелось молча лечь и закрыть глаза – я все никак не могла решиться обвинить его в доносительстве. Но он сам напросился.

Он с таким звоном поставил чашку на блюдце, что та треснула:

– Скажи, зачем ты меня обманула?

Я уставилась на него:

– О чем ты?

Он вынул из кармана листок, и мне на миг показалось, что это тот же самый листок, что у меня в сумке.

Но это была телефонограмма на бланке туристического агентства его мамы в Берлине: «Наша клиентка Елена Сосновская не явилась без предупреждения 7.8.11 в назначенный час в Московский аэропорт Шереметьево, откуда отправлялся ее рейс на Женеву. Нет ли у вас сведений, улетела ли она из Москвы на следующий день 8.8.11? В противном случае мы будем вынуждены обратиться в полицию с сообщением о ее исчезновении». И краткий ответ: «Елена Сосновская улетела в Цюрих утренним рейсом 8.8.11».

Он смотрел на меня с явным торжеством, гордясь тем, как ловко он меня поймал.

Тут уж я не выдержала:

– Ты сфабриковал свой фальшивый документ так же бесцеремонно, как и этот? – И я выложила на стол его донос с подчеркнутым губной помадой словом «вышеупомненный».

При виде этого письма Феликс побледнел – я никогда не верила, что человек может внезапно побледнеть, я считала это романтической выдумкой писателей. Но Феликс действительно стал белый как мел, и даже от губ кровь отлила:

– Откуда ты это взяла?

– Оттуда, куда ты эту грязную бумажку послал. Или ты думал, что у Марата там нет своей руки?

Он тут же сменил тон:

– А почему ты решила, что это я написал?

Мне было ничуть не совестно немножко соврать:

– Я уже не говорю, что ни один русский человек не сделал бы такой ошибки. Но главное – тебя видели, когда ты клал эти три письма в почтовый ящик мэрии.

Приняв мои слова как факт, Феликс опять сменил тактику:

– Ладно, предположим, этот донос написал я. Предположим, я – подлец. Но твоему возлюбленному все равно пришел конец. И напрасно ты себя изводишь: не ешь, не пьешь, целыми днями мотаешься неизвестно где. Его нет уже почти неделю, все сроки уже вышли, и нет надежды, что он приедет. Имей в виду – я все знаю. Я долго не хотел этому верить, но ты даже не очень старалась скрыть от меня ваш роман. А когда я в это поверил, у меня остался только один выход – его устранить.

– Что значит – устранить? – прошептала я, не пытаясь ничего отрицать.

– В лучшем случае, это значило бы – убить, но для этого у меня оказались тонкие кишки.

Первый раз в жизни я его не поправила – мне было все равно.

– Ты знаешь, что я невзлюбил его с первого взгляда. За высокомерие, за богатство, а главное, за то, что он положил на тебя глаз. Но тогда это было не важно – ты так любила меня, что у него все равно не было шанса. Но я совершил ошибку, я объявил, что готов уехать из вашей проклятой страны даже без тебя. И ты мне этого не простила. Когда я уехал в Цюрих, я думал, что он немедленно помчится к тебе в Новосибирск, но, к своему удивлению, встретил его здесь. Сначала я вздохнул с облегчением, но быстро догадался, что он намерен поселиться в Цюрихе, чтобы всегда быть рядом с тобой. И я стал за ним следить, я даже нанял частного детектива, который быстро обнаружил, что он задумал перевезти сюда свой уникальный завод. К сожалению, он нигде не нарушал закон, так что здесь придраться было не к чему. Потом Лина заболела, и он увез ее в Москву, а ты приехала сюда. Тебе тут было так плохо, что я махнул бы на это дело рукой, если бы мне не приснился однажды страшный сон. Будто мы с тобой летим в самолете, в салоне темно, и я задремал. Проснулся я от знакомого звука – от твоих стонов, которые я ни с какими другими не могу спутать: так ты стонешь, когда трахаешься. Но трахалась ты не со мной: в соседнем кресле сидел Марат, а ты сидела у него на коленях и в упоении трахалась с ним. У тебя было такое лицо! Я вскочил с желанием тебя убить, но ты спала рядом со мной, и лицо у тебя было самое мирное. Я успокоился и подумал, что несправедливо убивать тебя за мой сон.

Однако с той ночи наши отношения стали портиться все больше и больше. Я знал, что ты с ним встречаешься, я даже понял, чем ты его держишь – всеми теми фокусами, которым я тебя обучил. Ты оказалась отличной ученицей, не то что эти русские коровы.

– А откуда у тебя такой опыт с русскими коровами?

– Теперь я могу тебе признаться, что кое-какой опыт я накопил. Я даже его красотку Марину разок трахнул, не по своей инициативе, как ты понимаешь. Она оказалась абсолютным бревном, немудрено, что он от нее отделался! Вот он и зациклился на тебе. Да так зациклился, что у меня остался только один выход: от него избавиться. А как избавиться – не важно. Главное – убрать его подальше от тебя. Убрать любой ценой. И я придумал! Ведь что может быть лучше для этой цели, чем русская тюрьма?

– Ты хочешь сказать, что написал донос на Марата из любви ко мне? – спросила я. – А может, из ненависти?

– Иногда ненависть трудно отличить от любви.

– Это ты вычитал из книг. А в жизни очень легко: я тебя ненавижу, и нашу разбитую любовь не удастся склеить, даже если Марат никогда не вырвется из России.