Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 78)

В этот момент позвонил Феликс и звенящим голосом сообщил, что он со вчерашнего вечера меня ищет и наконец решился побеспокоить Лину.

– Здесь она, здесь, – успокоила его Лина, – даю ей трубку.

– Лилька, – сердито сказал Феликс, – где тебя вечно носит?

Знал бы он, где меня носит!

– У меня потрясающая новость – меня приглашают младшим профессором в Цюрихский университет. Они очень впечатлены моими последними статьями. Ты хочешь в Цюрих?

Хочу ли в Цюрих я, три года толкущая в ступе биографию Сабины Шпильрайн, главные события жизни которой происходили в Цюрихе?

– Очень хочу!

– Так соглашаться?

– Конечно, соглашаться!

– Если бы ты знала, какая у швейцарского профессора зарплата!

– Большая?

– Больше, чем большая! Но придется читать лекции уже в летнем семестре – то есть переехать туда нужно к концу мая!

– О боже! Ведь уже апрель!

– Значит, я отменю все остальные собеседования и завтра же вернусь домой!

Я положила трубку и разрыдалась.

– Ты чего? – удивилась Лина. – Ревешь, вместо того чтобы радоваться?

– Я же все равно не могу с ним поехать! Я вас тут одну не оставлю!

– Глупости! – отрубила Лина. – Я не маленький ребенок, меня нянчить не надо.

– Мамуль, – вкрадчиво въехал Марат. Так он называл мать только в самых крайних случаях: значит, уже какая-то идея в его змеиных мозгах созрела. – А что, если ты отпустишь Лильку и переедешь ко мне в Москву?

– Лильку я не держу, а в Москву мне ехать незачем. Что я там буду делать?

– Ты со своим славным именем и в Москве не пропадешь. Я тебе организую курс лекций при своем заводе, а в свободное время будешь каждый день плавать, ходить в театр и наслаждаться жизнью.

– Стара я уже, чтобы ни с того ни с сего свой образ жизни менять! – отказалась Лина и сложила салфетку в знак окончания ужина. – Пейте чай без меня, а я пойду лягу: что-то мне неймется.

Когда она вышла, Марат шепнул мне:

– Сегодня ты можешь отпустить Нюру? Мне завтра придется уехать.

Я кивнула и сказала громко, чтобы Лина слышала:

– И я, пожалуй, чай пить не буду. Мне тоже неймется.

И ушла, отпустила Нюру, уложила Сабинку и стала готовиться к последней ночи с Маратом, стараясь не думать о неразрешимом будущем. Но не думать было невозможно – все сошлось нелепо и непоправимо: Марат уезжал, Феликс приезжал, чтобы уехать, а я застряла между ними, как когда-то в детстве в маленьком болотце в деревне под Ахтыркой. Мутная жижа медленно засасывала меня, и не на что было опереться, чтобы вылезти на сухое место.

Тогда меня вытащил из болота проезжавший мимо случайный велосипедист, а найдется ли сейчас кто-нибудь случайно проезжающий, чтобы спасти меня? Хотелось разобраться – от кого надо было меня спасать? От Марата? Сегодня у нас будет последняя ночь, а завтра он уедет и, получив свое, забудет меня, так что и спасать не понадобится. От Феликса? Он послезавтра приедет и начнет готовиться к отъезду. Без меня. Он уже с этой мыслью смирился. Я точно знала – смирился и готов жить без меня. Может, все-таки попробовать уехать с Феликсом – ненадолго, уехать на недельку и тут же вернуться, чтобы Лина не оставалась одна? Нет, лучше уж я останусь тут при Лине – ничья. Ведь раньше я жила при Лине без них обоих и чувствовала себя довольно уютно.

Я не ухом, а сердцем услышала, как Марат тихонько постукивает в дверь – так трепетно я его ждала. Он вошел, молча подхватил меня на руки и понес в спальню. Я обхватила его плечи и зарылась лицом в его шею: его запах сводил меня с ума.

– Не спеши, Лилька, – прошептал он, – не спеши!

– Я не спешу.

– Когда ты так дышишь мне в шею, я теряю голову, ведь это наша последняя ночь. Какое страшное слово – последняя!

На этот раз Марат бережно уложил меня на кровать, а сам лег рядом со мной и обнял, как сестру. За эти дни я уже успела изучить его настроения и сразу почувствовала, что его руки гладят мои плечи безо всякой эротики. Это было что-то новое: он так истосковался по мне за три года ожидания, что от каждого прикосновения его пальцы излучали эротические волны.

– Что ты думаешь о мамином рассказе? – спросил он. – Это правда или фантазия?

– У Лины нет и намека на фантазию. Ее четкий ум всегда идет прямой дорогой реальности.

– Значит, мое появление на свет – просто чудо. Что бы со мной было, если бы Сталин не умер? А что было бы, если бы мама не скрыла от всех мое еврейство? Все было бы иначе. К этому не просто к привыкнуть. Ведь я всю жизнь был русский Столяров, а теперь я еврей Гинзбург. Я весь вечер себе повторяю: я – Марат Гинзбург, я – Марат Гинзбург. Теперь я другой человек – Марат Гинзбург, у меня другие симпатии и другой взгляд на мир. Я смотрю в зеркало и вижу то же лицо, те же руки, те же глаза. Кто же я? Обними меня и скажи, я стал от этой перемены лучше или хуже?

И он заскользил по мне пальцами рук и ног – хуже он наверняка не стал, так что последняя ночь прошла, как один миг.

– Я передумал, – сказал Марат на прощанье, – я сегодня не уеду, а дождусь Феликса.

– Зачем? – цепенея от страха, спросила я: а вдруг он хочет выяснять отношения?

– Разве не будет выглядеть подозрительно, что я примчался в день его отъезда и уехал, не дождавшись? Это бросит на тебя тень.

– Но завтра я уже не смогу отпустить Нюру, ведь он может прилететь ночным рейсом.

– Что ж, я уже смирился с тем, что эта ночь – последняя. Ненавижу это слово – последняя!

Феликс прилетел назавтра, ночным рейсом, к которому в Академгородок не было никакого транспорта. Он позвонил перед вылетом из Москвы, и мы с Маратом поехали в аэропорт его встречать. Марат хотел ехать один, но я не согласилась – хоть мне было неприятно целовать Феликса при Марате, я предпочла это перетерпеть, лишь бы не оставлять их надолго вдвоем. Кто знает, до чего они могут договориться с глазу на глаз!

Марат понял меня иначе и попытался утешить:

– Не бойся, я не убью его в лесу, хоть у меня все нутро переворачивается, когда я представляю, как вы будете миловаться в той самой кровати, в которой мы с тобой провели нашу последнюю ночь.

У меня тоже все нутро переворачивалось от сознания своей вины перед Феликсом, и еще больше – от перспективы долгой разлуки с Маратом. Я не ожидала от себя такого двоедушия и не знала, как себя вести. Первой реакцией Феликса было, как я и предполагала, удивление при виде Марата. Но мы хорошо отрепетировали объяснение, близкое к правде: Лина почувствовала себя неважно, и я поторопилась его вызвать в надежде, что он уговорит ее переехать к нему в Москву.

– Если бы она согласилась, я могла бы уехать с тобой в Цюрих.

При упоминании о Цюрихе Феликс забыл обо всем остальном. Он не мог нарадоваться своей удаче: такое приглашение человек получает раз в жизни! И становилось ясно, что как бы ни были важны мои соображения, они его не остановят. Как ни странно, я была даже рада его черствости, она сильно смягчала мою непростительную вину. И потому, когда мы поднялись к себе и сбросили пальто, я не очень огорчилась от его заявления, что он смертельно устал и готов отложить наши любовные игры до завтра. Конечно, три года назад об этом не могло бы быть и речи.

Назавтра я выскользнула из постели, пока Феликс досыпал предпоследний сон – похоже, он и впрямь здорово замотался, болтаясь из аэропорта в аэропорт и нервничая при прохождении собеседования. Я проследила, как Нюра кормит завтраком Сабинку, через силу выпила чашку кофе и удрала в лабораторию, где за последнюю неделю сильно запустила работу. Три года назад я бы ни за что не убежала до того, как он обнимет меня после разлуки. Торопясь к автобусу, я глянула на Линино окно и увидела, как она следит за мной из-за занавески. Интересно, уехал уже Марат или нет? Все стало ложью – я не могла себе позволить на минутку заскочить к ним и поцеловать его на прощанье. А совсем недавно это было бы вполне естественно и нормально.

В лаборатории я почувствовала себя еще хуже. Собираюсь ли я навсегда покинуть свою сложную установку, до мельчайшего винтика созданную моими руками? Если собираюсь, то к чему стараться и продолжать эксперимент? А что будет со мной там, в Цюрихе, где меня никто не ждет и все говорят по-немецки? Найду ли я там такую замечательную работу, какая была у меня здесь под руководством Лины? К чести Феликса, нужно сказать, что при всей нашей занятости он немало сил потратил на мой немецкий – заставил пойти на специальные курсы и два дня в неделю говорил со мной только по-немецки. И хоть я достигла больших успехов, это был для меня чужой язык, чужой и чуждый.

Я бесцельно бродила от прибора к прибору, не зная, с чего начать, пока мне на подмогу не явился Феликс. Он пришел сияющий и розовый, а не такой серый и небритый, каким был вчера ночью. А главное – он любил меня!

– Ты куда сбежала от любимого мужа? – закричал он весело, ни в чем меня не подозревая. – Пойдем поскорей домой, пока Нюра будет гулять с Сабинкой. Я отправил их в парк и даже дал Нюре денег на мороженое.

Совсем как я. И у меня отлегло от сердца: Марат наверняка уехал, а Феликс вернулся, может быть, все обойдется?

Как только мы вышли из ворот института, мимо проехало такси, явление у нас довольно редкое. Феликс отчаянно замахал руками, таксист заметил его, резко развернулся и против движения, как это принято у нас в Академгородке, подъехал к нам. Через десять минут мы уже были дома, и все стало как раньше. Если не считать того, что Феликс всерьез готовился к отъезду навсегда.