Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 59)

Проснулась я в лифте – как я туда попала, было неясно, может, Юрик с Феликсом меня туда внесли и усадили на скамеечку: это был такой невероятный лифт, со скамеечкой. Не успела я оглядеться, как дверь лифта отползла, и мы оказались в большой комнате, увешанной цветами в горшках. Нас встретила хорошенькая блондинка чуть постарше Ренаты, а может, Лильки, пусть будет Лилькой, если ей так больше нравится. Мне было все равно – Лилька, так Лилька, только очень хотелось пить.

– Можно стакан воды? – тихо попросила я.

– Ксанка, дай ей воды, а потом чаю, и еще чаю, и еще чаю – она по сути три дня не пила, – распорядилась Лилька.

Меня усадили в высокое кресло и дали стакан воды, а потом чашку чая, и тут в комнату вошел важный старик, мне даже трудно определить, почему я поняла, что он, этот старик, важный.

– Успел вовремя? – спросил он, пока блондинка Ксанка его целовала.

– Профессор Цейтлин, родом из Харькова, – представился он, – а вы, как вас зовут?

– Я – Сталина Столярова, родом из Ростова.

Лицо профессора Цейтлина вдруг перестало быть важным, а стало, я бы даже сказала, нежным.

– Дочка Вальки Столяровой, что ли?

– А вы что, знали маму Валю?

– Еще как знал, нас с ней тогда срочно отправили на передовую, меня санитаром, а ее – старшей медсестрой. Ох, и классная баба она была, вечная ей память! Мы с ней вместе раненых на носилках с поля боя таскали, пока ее саму в коленку не шибануло. Ну, никого вокруг не было, а немецкие снаряды лупили со всех сторон, так я один ее на плече до операционной дотащил. Ползком полз и тащил. Она была в сознании и все убивалась, что не успела дочку Сталину предупредить и какую-то Сабину…

Тут он осекся и уставился на меня, как на экспонат в музее:

– Какую Сабину? Ту самую? А при чем тут Сабина?

Но у меня был к нему свой вопрос.

– Как вы могли служить санитаром, – я замялась, но все же выдавила из себя, – такой старый и толстый?

– Господи, девочка Сталина, сколько тебе лет?

– Недавно исполнилось тринадцать.

Я слышала, как Юрик хихикнул.

Хоть мне было наплевать, но все же я решила доказать:

– Вот, вы можете в метрике посмотреть.

Я схватилась за свою шею и ужаснулась: на ней не висел красный кисет с метрикой.

– Где моя метрика? – заорала я. – Неужели немцы ее с меня сняли, когда погнали Сабину по Змиевскому шоссе?

– Ты что была там с Сабиной?

– Ну да, только немцы не дали мне за ней пойти, потому что она показала им мою метрику, а там было написано – русская.

Профессор схватился за голову:

– Это какой-то бред. Ты говоришь, она была твоя шефиня? – обратился он к Ренате-Лильке.

Та молча кивнула:

– Она и сейчас моя шефиня, – и прикусила губу, чтобы не расплакаться.

– А почему она три дня не пила и не ела?

– Она писала что-то про Сабину, – вмешался Юрик, чтобы не дать Лильке разреветься.

– Что писала?

– Мы еще не прочли, мы только сняли на дискетку, потому что испугались: когда она кончила писать, у нее крыша поехала.

Далась ему эта крыша!

– Ладно, мне пора, – поднялась было я с кресла, но меня так шатнуло, будто подо мной и впрямь какая-то крыша поехала. – Мне надо в Ботанический сад, оттуда с большой магнолии видна Змиевская балка.

– Да, конечно, мы тебя сейчас туда отправим, я только сделаю тебе укольчик, чтобы ты не упала с этой большой магнолии, ладно?

Протирая спиртом мою руку, он давал указания Ксанке и Лильке – Ксанке до завтрашнего утра, кровь из носу, добыть фильм про расстрел евреев, если не в Змиевской балке, так в Бабьем Яру. А Лильке велел напечатать то, что на дискетке. Хотелось бы знать, что это за дискетка такая, о которой все говорят, но я не успела спросить.

Потому что я полностью отключилась, а утром очнулась на незнакомом диване в незнакомой комнате, но в моей собственной ночной рубашке, хоть никак не могла вспомнить, откуда у меня эта рубашка. Может, я сперла ее у соседей, когда шарила по квартирам с Шуркиными отмычками? Хоть я и не помнила, откуда она взялась, но знала точно, что рубашка моя. Раздался звонок в дверь – это явились Лилька и Феликс с Юриком. Открыл им профессор, потому что Ксанка еще не вернулась. Черт ее знает, где она таскается по ночам, но это не мое дело.

Лилька отправилась на кухню готовить кофе и разогревать бублики с маслом, а Юрик с Феликсом стали натягивать на раму большой экран, совсем как в кино.

Через пару минут примчалась запыхавшаяся Ксанка с какой-то коробкой:

– Вот все, что удалось достать на нашей студии!

Профессор глянул на надпись и промямлил, что бывают фильмы и получше, но и этот сойдет.

– А когда же мы поедем в Ботанический сад? – спросила я.

– Сейчас и поедем, но не в сад, а прямо в Змиевскую балку, – сказал профессор и сунул коробку в укрепленный на столе прибор. Ксанка задернула шторы, Лилька внесла поднос с кофейными чашками и горячими бубликами, профессор крутнул какую-то ручку, и прибор зажужжал.

Пока по экрану ползли какие-то невнятные разводы, я заметила на столе под локтем профессора пухлую пачку бумаг. Разводы наконец превратились в длинную пыльную дорогу, при виде которой у меня в голове лопнула какая-то жилка, и я с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть: «Я там была!» Сначала дорога выглядела пустой, потом на обочине ее появились немецкие солдаты с автоматами, а потом по дороге поползла бесконечная серая змея.

Я сразу догадалась, что это идет та самая толпа, вслед за которой я бежала все утро. Но голова змеи очень быстро исчезала за поворотом железнодорожной линии, и оставался только хвост, равномерно ползущий за головой. Если не считать чуть слышного жужжания прибора, в комнате было очень-очень тихо. И вдруг в тишину ворвался дробный перестук кастаньет, сразу же заглушенный звуками громкого марша, вроде того, что играл нам по вечерам немецкий громкоговоритель. Я уже знала, что треск кастаньет означает пулеметные очереди, а музыку немцы включают для того, чтобы заглушать выстрелы.

Пулемет застрочил снова и снова, так часто, что музыка не могла его заглушить. Дорога сменилась пустым зеленым полем перед оврагом.

У входа в овраг стоял небольшой дом с забитыми фанерой окнами, в него вползала серая змея, хвост которой терялся где-то вдали. Змея вползала в комнату, и уже вблизи можно было разглядеть, что это толпа женщин – старых и молодых, с детьми и без детей. Этих женщин, уже голых, выпускали из другой двери и вталкивали в большие грузовики. Кузова грузовиков набивали так плотно, что женщины стояли там, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не выпасть через бортик. Полные грузовики один за другим отъезжали от дома в глубину оврага, откуда доносились частые пулеметные очереди.

Через минуту камера оказалась над оврагом, к которому подъехал грузовик, полный голых женщин, и их стали выбрасывать из кузова, как груз песка или глины – опускали задний борт и поднимали кузов наклонно над краем оврага, так что они просто высыпались на землю. В кустах рядом с оврагом сидели два немецких солдата и жевали бутерброды. Когда толпу женщин выстроили у края оврага, солдаты аккуратно отложили недоеденные бутерброды на расстеленные на траве плащ-палатки и взялись за пулеметы. Под стрекот пулеметов женщины стали падать в яму. Яма была уже почти полна трупами, так что тела этих новых женщин заполнили ее до краев. Немецкий голос громко приказал: «Засыпать!», и три молодых парня в советских гимнастерках стали быстро сгребать на тела лопаты земли из высокой кучи на краю ямы. Мне показалось, что земля над трупами шевелится и из-под нее раздаются крики и стоны.

Первым не выдержал Юрик – он вскочил, бросился к двери, но не добежал и вырыгал на блестящий паркет все, что съел – и бублики, и кофе.

Вторым не выдержал Феликс.

– Так это же ростовская Змиевская балка! Нас летом часто возили туда на автобусах, еще с первого класса, играть в футбол. Это очень просторное поле, заросшее особенно красивыми цветами.

– Вы что – из Ростова? – удивилась Ксанка, – а Лилька выдумала, что вы из Берлина.

– Ну да, теперь я из Берлина, родители меня увезли туда после четвертого класса. Но я никогда, никогда не слышал, что в Змиевской балке расстреливали евреев. И мама, и папа тоже не слышали, хоть и прожили в Ростове почти всю жизнь!

– А на какой улице вы жили в Ростове? – спросила я.

– В Газетном переулке.

Услыхав про Газетный переулок, я стиснула руки так, что косточки хрустнули, и вдруг заметила, что это вовсе не мои руки, а руки старухи, обтянутые желтоватой сморщенной кожей и забрызганные россыпью темных возрастных пятен.

Я сказала:

– А я жила на Шаумяна, на перекрестке с Газетным переулком, пока наш дом не разбомбили. Странно, что вы ничего не знали про Змиевскую балку. Я сама там была и все это видела, – и не узнала свой голос, хрипловатый, глухой, без привычного звона.

Я откашлялась и повторила:

– Я все это видела, но солдат с бутербродами не заметила – наверно, из Ботанического сада до балки было слишком далеко.

– Так ты уже была в Ботаническом саду? – спросил профессор. – Зачем же ты рвалась туда опять? Разве оттуда можно было рассмотреть Змиевскую балку?

– Вообще-то нельзя, но у меня было видение. Я все это видела, а потом читала материалы процесса, проходившего в земельном суде Мюнхена, и все совпало.

– Ты читала материалы процесса в земельном суде Мюнхена? Значит, ты уже вспомнила, что тебе – вам – уже не тринадцать лет?