Нина Воронель – Секрет Сабины Шпильрайн (страница 52)

Но что бы ни писал мне великий учитель, факт оставался фактом – после свадьбы я очень быстро осознала, что не люблю Павла, а по-прежнему люблю юнгу и тоскую по нему не меньше, чем до замужества. Мы с Павлом поселились в Берлине, который был тогда центром бурлящей и противоречивой европейской культурной жизни.

Но мы лично мало наслаждались богатством берлинского артистического калейдоскопа: бедный Павел с трудом осваивал неподатливый немецкий язык, а я, хоть написала там много статей, не была приветливо встречена местным психоаналитическим сообществом. Руководитель сообщества, любимец Фрейда, доктор Абрахам, справедливо считал Юнга своим соперником и терпеть его не мог. Абрахам знал о моем романе с Юнгом и не хотел иметь со мной ничего общего.

К счастью, деньги у нас были – мои родители высылали нам регулярно основательные куски моего приданого, но Павел страдал от того, что вынужден был жить за мой счет. Даже моя быстро обнаружившаяся беременность не могла нас примирить. Меня в нем раздражало все: его регулярные посещения синагоги, его утренние и вечерние молитвы, его равнодушие к театру и живописи, его депрессия по поводу отсутствия заработка.

Я думаю, его также раздражали мои знакомства и моя неспособность поддерживать порядок в доме. Что греха таить, я была нерадивой хозяйкой: я не умела готовить и терпеть не могла мыть посуду. Мысли мои, подкрепленные уверенностью в постоянной родительской поддержке, блуждали далеко-далеко от семейного быта, а Павел хотел послушную еврейскую жену, ничем не похожую на меня. И я хотела совсем другого мужа, ничем не похожего на него.

Трудно представить, чтобы из такого сочетания могло выйти что-то хорошее. И все же, мы, может, в конце концов притерлись бы друг к другу, но тут в наши отношения вмешалась мать Павла, которую черт зачем-то принес за нами в Берлин. Я ее терпеть не могла, и поэтому мое суждение о ней нельзя считать справедливым, но я думаю, что она, женив сына на богатой невесте, приехала в Берлин, чтобы пожить за наш счет. К сожалению, никакого нашего счета не было, а было только мое приданое, которое таяло с каждым днем. Но ей на это было наплевать, она требовала свою долю, и бедный Павел, не способный найти в Берлине работу, страшно стеснялся ее требований.

И даже это я могла бы вынести, уверенная в материальной поддержке моих родителей, но старуха вбила себе в голову сделать из меня традиционную еврейскую жену. Она настаивала на том, чтобы я перестала заниматься таким неженским делом, как наука, и приходила к нам по субботам с целью не дать мне работать над статьями. А у меня, как назло, в Берлине выдался необычайно плодотворный период – несмотря на все трудности и неурядицы. За два года я написала одиннадцать статей.

Как-то старуха явилась к нам в субботу и застала меня за письменным столом. Время обеда уже прошло, и голодный Павел слонялся по квартире, отщипывая кусочки от оставшейся с вечера халы, потому что, увлеченная работой, я забыла приготовить обед. Разразился грандиозный скандал, завершившийся требованием свекрови, чтобы я немедленно убиралась из дому. Тут мое терпение лопнуло, и я нагло объявила ей, что убираться должна она, а не я, потому что за этот дом плачу я.

Старуха буквально онемела от моей наглости, но через минуту пришла в себя и скомандовала Павлу:

– Пошли! Ты уйдешь из этого дома вместе со мной, и ноги моей здесь больше не будет!

Она грохнула дверью, а Павел, тридцать три года живший, держась за материнский подол, виновато глянул на меня и потащился за ней.

У меня еще хватило сил крикнуть им вслед:

– Чтобы я вас тут больше не видела! – после чего я села на пол и разрыдалась.

Одного я не могла понять: какого черта я вышла замуж за этого еврейского недоумка? Я не знала, как поступить дальше, предвидя жалобные стоны мамы и папы, уверенных, что лучше плохой муж, чем совсем без мужа. И тут меня осенила гениальная мысль – а что, если уехать на несколько дней? Ведь я свободна, как в молодости, и никто не сможет проверить, где я и куда исчезла.

Исчезнуть мне было куда: несколько дней назад я получила письмо от юнги, в котором он сообщал мне, что собирается поехать в Вену выяснять отношения с Фрейдом. А что, если и мне махнуть в Вену и повидать юнгу, может, в последний раз? Писать ему было уже поздно, но я сообразила, что могу прийти в квартиру на Берггассе и спросить у Мины, где и как найти юнгу. Ссора с Павлом случилась крайне удачно, без нее у меня и мысли не было съездить в Вену – как бы я могла эту поездку объяснить? А теперь – вот благодать! – ничего никому объяснять было не надо.

Я внимательно осмотрела себя в большом трехстворчатом зеркале – беременность моя была едва-едва заметна, и хорошее, умело подобранное платье могло ее полностью скрыть. Я быстро уложила небольшой чемоданчик и отправилась на вокзал. Расчет у меня был простой – поезда на Вену ходили довольно часто, так лучше немного подождать на вокзале, чем задержаться дома, куда в любую минуту мог явиться полный раскаяния Павел.

На вокзале пришлось прождать несколько часов. Я провела их в вокзальном ресторане, все время нервно поглядывая на входную дверь в страхе, что Павел придет сюда меня искать. Но никто, слава богу, не пришел, и ближе к полуночи я со своим чемоданчиком комфортно разместилась в спальном вагоне – хоть это стоило безумно дорого, лучше было истратить эти деньги на себя, чем на размазню Павла и его несносную мать. Пока я ждала, я набросала конспект статьи под названием «Свекровь», в которой описала конфликты, связанные с фиксацией сына-супруга на семье родителей.

Хоть было уже поздно, я не сразу смогла заснуть, снова и снова переживая безобразные события этого дня и удивляясь собственной безрассудной решимости. Куда я еду? Зачем? Что меня там ждет? Увижу ли я юнгу? Обрадуется ли он мне? Ну, ладно, если даже все сложится не так, как я хочу, все равно это лучше, чем сидеть в пустой квартире, по которой носятся тени нашего постоянного неисправимого несогласия. Маленький человек в моем животе вел себя тихо – он еще не достиг того уровня, когда дитя заявляет о своих правах, нещадно колотя мать ручками и ножками.

Грандиозным усилием воли я заставила свои мысли течь в другом направлении – я стала вспоминать свою жизнь в Вене, где провела шесть напряженных месяцев, стажируясь в еженедельном психоаналитическом семинаре Фрейда. Тогда я оказалась в эмоциональных клещах: с одной стороны, я тяжело переживала свой разрыв с Юнгом, с другой – члены фрейдовского семинара относились ко мне не слишком доброжелательно именно из-за моей связи с Юнгом, которого терпеть не могли.

Но, в конечном счете, свое пребывание в Вене я могла считать успехом – я была второй женщиной, принятой в члены семинара, и сам великий Зигмунд Фрейд проникся ко мне дружеской симпатией, длившейся долгие годы. Единственной потерей за эти шесть месяцев можно было считать отсутствие сил и времени, чтобы хорошенько рассмотреть этот замечательный город, до краев наполненный искусством, как ни один город мира. Может, за подаренные мне судьбой несколько дней я смогу восполнить этот пробел? С этой приятной мыслью я дала наконец ровному покачиванию вагона усыпить и меня, и мое дитя.

Я спала долго и проснулась прямо перед прибытием в Вену. Стояло самое начало лета, день выдался хоть солнечный, но не жаркий. Я с легкостью добралась до знакомого мне по прошлому пансиона «Космополит», расположенного в девятом районе неподалеку от Берггассе. Наскоро умывшись и сменив дорожный костюм на более элегантное летнее платье, я отправилась в святилище Фрейда.

С трепетом вошла я в хорошо знакомый подъезд с многоцветными лестничными витражами, выходящими во внутренний дворик, и поднялась на третий этаж. К счастью, дверь мне отворила не дотошная Минна, вечно желающая знать, кто, куда и зачем, а нежная красавица, старшая дочь Фрейда, Софи, которая еще помнила меня по прошлым семинарам. Ей было все равно, зачем мне знать о времени свидания ее отца с доктором Юнгом – она заглянула в отцовский дневник и сказала, что доктор Юнг должен быть у них послезавтра в два часа пополудни.

Окрыленная так удачно полученной информацией, я помчалась вниз по лестнице, стараясь поскорей убежать от настигающего меня крика Минны:

– Софи, кто это приходил?

Мне казалось, что сейчас сама Минна помчится по лестнице мне вслед, чтобы выпытать, зачем мне понадобилось знать о предстоящей встрече профессора с доктором.

Я вышла на солнечную сторону улицы и почувствовала давно забытую беспричинную и, казалось, навсегда потерянную радость жизни. Я была в любимой Вене, а не в ненавистном Берлине, я была свободна от мелочного надзора зануды Павла, я могла спланировать неожиданную встречу со своим любимым юнгой и утешить его, в каком бы отчаянии он ни вышел после встречи с профессором.

А я не сомневалась, что он выйдет от Фрейда в отчаянии. Уже не говоря о бродивших в психоаналитическом сообществе слухах, просто по письмам юнги и по письмам Фрейда можно было предвидеть, что ничего хорошего от этой встречи не приходится ожидать. Недавно Фрейд написал мне: «Мое личное отношение к вашему германскому герою окончательно разрушено». Я не уверена, имел ли он в виду моего воображаемого Зигфрида или моего реального Юнга, но в любом случае никакой надежды на примирение эти слова не предвещали.