Нина Воронель – Готический роман. Том 1 (страница 64)

– Ты небось за эти дни подходила к калитке тысячу раз!

Но Инге не услышала его, она вся была в прошлом:

– Когда я его впустила и посмотрела ему в глаза, у меня в голове замелькали черные мухи, и я с трудом удержалась, чтобы не потерять сознание. Не знаю, обрадовалась я или испугалась. Ведь я не видела его почти пять лет и понимала, что того Карла, которого я любила, больше нет, да и не было никогда. И все-таки я... я почувствовала такой – не знаю, как назвать: восторг, что ли? или взрыв, – будто земля качнулась подо мной и стены рухнули... стены склепа, в котором я провела все эти годы. Нет, так опять выходит непонятно. Моя жизнь прервалась в тот страшный день, когда я увидела в газете фотографию Гюнтера фон Корфа и поняла, что это Карл. Я боялась выйти на улицу – мне казалось, что меня кто-нибудь опознает, хоть Карл позаботился, чтобы нас никогда не видели вместе. Но что значит никогда? В реальной жизни на всякое никогда есть иногда. Ведь мы вместе проводили дни и ночи в разных отелях в разных концах земного шара, обедали в каких-то ресторанах, садились вместе в такси. Значит, были клерки, горничные, официанты. Откуда я знала, как тщательно будет вестись следствие? А пакеты и сумки, которые я по просьбе Карла привозила и увозила, – их ведь передавали мне какие-то люди! Я была в такой панике, что ухватилась за робкую просьбу Отто приехать помочь ему ухаживать за больной мамой. Я бы, конечно, и так приехала, хоть у меня с мамой были очень тяжелые отношения... но я бы не осталась тут, в замке, на долгие годы, если бы не Карл. Я бы вырвалась, я бы нашла какой-то выход, даже когда с отцом случился первый удар. Но к тому времени уже полным ходом шел процесс Гюнтера фон Корфа, и обвинение каждый день находило новых сообщников, пособников, помощников. Охота велась по всей Германии. Хватали бывших соучеников и дальних знакомых. Я все время ждала, что сейчас придет моя очередь. Каждый раз, когда снизу от моста к замку подъезжала незнакомая машина, я думала, что это за мной. А главное, весь этот страх был только небольшим довеском к камню на моей шее. Ведь с уходом Карла из моей жизни весь мой мир рухнул – мне нечего и некого стало ждать. Четыре года до его ареста я прожила, считая дни, часы, минуты от одной встречи с ним до другой. Как часто, слушая болтовню других девчонок, я гордилась своей необыкновенной большой любовью, о которой никто не подозревал! Но с тех пор, как он поселился здесь, меня начали терзать сомнения, – любил ли он меня когда-нибудь или просто заранее выбрал за то, что мой замок был идеальным прибежищем для беглеца?

– Неужто он заглядывал так далеко вперед?

– Карл – прирожденный игрок, он всегда продумывает свои и чужие поступки на много ходов вперед. Он и бегство свое отсюда продумал и спланировал заранее. И день выбрал такой, когда ни меня, ни Марты в замке не было, – ему ведь ничего не стоило обвести вокруг пальца Отто и Клауса.

– Боюсь, ты недооцениваешь своего папашу, – усомнился вдруг Ури. Из неведомых закоулков его подсознания желтой бабочкой выпорхнул знакомый полицейский листок и закружился над креслом Отто, который, отстукивая по рельсу «скорей скорей скорей!», быстро ехал вниз по подземному коридору. – Даже такому мудрецу, как Карл, было бы непросто обвести вокруг пальца Отто.

Инге насторожилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Как ты думаешь, Отто знал, кто такой Карл?

– Конечно, нет. Откуда он мог знать?

– Почему же он так его не любил?

– Откуда ты это знаешь? Опять от Клауса?

На этот вопрос можно было не отвечать, она и не ждала ответа:

– Тогда ты знаешь, за что он не любил Карла. За то же, за что тебя, – из ревности. Ну, а если даже и не любил, так что?

– Сам не знаю, – Ури на миг запнулся и добавил медленно, вслушиваясь в скрытый смысл собственных слов. – Сегодня, когда я искал у него в ящике ключ к люку над подвалом, я наткнулся там на полицейский листок с портретом фон Корфа.

– В ящике у Отто? – не поверила Инге.

– В ящике у Отто, – подтвердил Ури.

– Бред какой-то! – вспыхнула Инге.

– Можешь пойти к нему, открыть ящик и убедиться собственными глазами.

Инге перестала наконец метаться по комнате. Она остановилась и тревожно уставилась на Ури, словно умоляя его отказаться от своих слов:

– Я думаю, это случайное совпадение. Откуда бы он мог узнать?

Ури припомнил сбивчивую болтовню Клауса про две незаметные дырочки, просверленные им по просьбе Отто в дверях, ведущих в спальню Инге:

– А если предположить, что он иногда подслушивает под дверью твоей спальни?

Если Инге об этом и подозревала, виду она не подала. Она изобразила бурное негодование: ее возмутила сама чудовищность такого предположения – нет, нет, ее отец не способен на подобную низость! Но чем горячее Инге отрицала самую мысль о том, что ее(!) отец(!) мог подслушивать под ее – ее! – дверью, тем очевиднее становилось Ури, что она об этом если и не знала, то уж точно это подозревала. Но он не стал с ней спорить – к чему? Разве ему так важно вырвать у Инге признание, что ее отец за ней подглядывает? Ему сейчас было важно другое – ухватить за хвост какую-то ускользающую русалку-считалку, недосказанную сказку-развязку, смутная тень которой маячила у самой поверхности сознания, будто выплывала навстречу и тут же уходила вглубь, не даваясь в руки.

Зато ему в голову, словно в насмешку, лезли совершенно бесполезные байки Клауса о каких-то голых девушках, бегающих по лесу в поисках растерявшего свою одежду школьного учителя. Ури хотел было стряхнуть с себя и девушек, и учителя, но кто-то чужой внутри него ехидно захохотал, и на фоне голых девушек, слегка их заслоняя, возникли тени двух голов, обращенных к освещенному экрану телевизора. Головы качнулись, согласно склонились одна к другой и нежно потерлись одна о другую щеками. «Отто и фрау Штрайх!» – приходя в восторг, захихикал чужой голос. Туг Ури уже не мог удержаться, а не то бы он задохнулся от распиравшего его грудь смеха.

– Ты права, ты права! – поспешно согласился он с Инге.

– Не понимаю, что ты находишь тут смешным, – насторожилась она.

– Видишь ли, – протянул Ури, – если Отто за тобой и подглядывал, то это было раньше. А теперь он боится, как бы ты не начала подглядывать за ним...

– Я за ним?

– Ну да, ты за ним. Когда он запирается у себя наедине с прекрасной Габриэлой Штрайх.

Больше всего Инге поразило, что и Ури называет курицу Штрайх Габриэлой.

– И ты тоже знаешь, что ее зовут Габриэла? – так и вскинулась она.

– Конечно, знаю, как не знать? Ведь старик теперь целыми днями отстукивает ее имя: ему, наверно, нравится повторять: «Габриэла! Габриэла!» – Ури со свистом втянул в себя воздух, стараясь сдержать рвущийся наружу хохот. – Это благозвучное имя наводит его на воспоминания об интимных минутах.

– О каких интимных минутах ты говоришь? – озадаченно уставилась на него Инге. – Надеюсь, ты не хочешь сказать, что они... ну, что они... ты не хочешь сказать, что они...

И она замялась, так и не найдя подходящего слова, которое могло бы верно описать то, чем могли, а вернее, совершенно не могли, заниматься Отто и фрау Штрайх, запершись наедине в комнатах Отто.

– Именно это я хочу сказать. Они делают почти то самое, что ты думаешь. Только немножко другим способом.

– Ну и воображение у тебя! – возмутилась Инге, протягивая руку к бутылке с коньяком. Пока она наливала полный бокал «Ашбаха» для себя и изрядную порцию для Ури, рука ее дрожала так сильно, что дребезжание стекла о стекло невольно навело его на мысль о Доротее.

– А что прикажешь делать? Ведь у вас тут истинный pай извращенного воображения, – покаялся Ури и осторожно пригубил коньяк, который оказался вкусным, так что он процедил сквозь зубы еще пару глотков. Коньяк пошел хорошо и пришелся как нельзя кстати: сегодняшние тревоги вдруг показались не стоящими внимания, и Ури разрешил себе отдаться на волю беспричинно нарастающего смеха:

– Я уж не говорю о леших, ведьмах и лесбиянках. К ним я уже как-то притерпелся. Но фрау Штрайх? Подумать только – сама непогрешимая фрау Штрайх! И с кем? С твоим дорогим папочкой!

– Что же они все-таки делают? – полюбопытствовала недогадливая Инге и в нарушение всех правил хорошего тона быстрыми глотками выпила весь коньяк, который до того плеснула себе щедрой рукой.

Ури стал пересказывать ей то, что услышал от Клауса, но никак не мог совладать с накатившим на него разрушительным приступом совершенно идиотского хохота. Тогда, за ужином, когда сердобольный Клаус, движимый желанием отвлечь его от тревожных мыслей, описывал ему приключения школьного учителя на лесной полянке, Ури был слишком взволнован таинственным исчезновением Инге, чтобы вдуматься в извращенный комизм подсмотренной Клаусом картины. Зато теперь он представил себе эту невероятную житейскую драму во всей ее театральной красе: парализованный старый маразматик, нежно сплетясь руками с одеревеневшей от одиночества старой ханжой, сидит перед телевизором, тайком от всех наслаждаясь похабными забавами бывшего школьного учителя.

– ...они раздели его догола, повалили его на траву... раздели догола, догола... – Ури, захлебываясь словами, запивал их коньяком и никак не мог сдвинуться с мертвой точки, – раздели догола и стали на него садиться... чтобы проверить... ой, не могу!..