Нина Соротокина – Русский вечер (страница 64)
— Спасибо, старик, — сказал я и смутился, он и впрямь был стариком, в таких случаях надо как-то иначе обращаться.
— Да чего там…
В верхний карман его замызганной гимнастерки я сунул сто тысяч. Может, кто и скажет — жмот, но у меня и правда больше не было. По дороге домой ребята продолжали гоготать, потом стали рассказывать анекдоты про дураков. Дураки, те же праведники. — И чем труднее время на дворе, тем больше в них надоба. Да не оскудеет земля простодушными.
Портреты в сельском интерьере, или Два взгляда на русскую литературу
Пьет Россия, пьет, а попросту говоря, спивается…
Деревня, в которой я провожу лето без малого двадцать лет, называется Князево. Какие тут раньше князья жили — неизвестно, а сейчас из аборигенов остались четыре мужика. Одному — восемьдесят, другому — Сашке, по прозвищу Хохол, — шестьдесят, и два сорокалетних, все еще добрых молодца, холостяка — Ванек Брулев и Сенька Пряхин.
Дед Миша и Хохол живут при семьях, на лето наезжают родня, дети, внуки, все прожорливые, как американская рыбка пиранья, тянут с усадьбы овощи, яйца, молоко, грибы и варенье. Помогают, конечно, со скотиной управиться, сено заготовить.
Ванек Брулев и Сенька Пряхин существуют в гордом одиночестве, держат только «курей», да и тех не кормят. Ванек в этом году даже картошку на усадьбе сажать не стал: «А на кой она мне?» Он шофер. За вечное пьянство водительские права у него отобрали окончательно, теперь он якобы чинит машины. Однако зарплату на руки Ваньку не дают, ее получает живущая в совхозе сестра и потом скудными порциями выдает ему на пропитание. Когда-то была огромная семья, восемь человек детей, — сейчас все в той или иной степени спились.
Сорокалетний Ванек все еще выглядит подростком, лицо приятное с толковым и чистым выражением. Изъясняется он с такой артикуляцией и с таким странным выговором, что иногда кажется — мы принадлежим к разным языковым группам. Одежду он носит серых и бурых тонов, поэтому понять, насколько она грязна, невозможно. Смуглые маленькие руки его гладкие, чистые, ни мозолинки на них, ни царапинки, такие руки бывают у людей умственного труда, которые сами себе и хлеба не отрежут. Визуально определить, пьян ли Ванек вусмерть или так только, принял для разогрева, невозможно, он всегда ходит покачиваясь, словно все деревенские сквозняки колышут его мальчишескую фигуру. Выдает его опять же артикуляция: если вусмерть, то он уже не говорит, а мычит, вякает, мякает и прочее.
Странно, но даже в крайнем хмелю он не противен. На лице все то же растерянное и приятное выражение. Он не только добр, но и безвреден, как растение средней полосы, деревцо или куст. Не могу только понять — какое. Надо бы найти мужское название, но ни дуб, ни клен к Ваньку никак не подойдут. Бересклет бородавчатый, есть такой куст, цветущий по весне маленькими, словно кожаными цветками. К осени цветки превращаются в красивые плоды — сережки с черным глазком. Можно бы сравнить Ванька с этим кустом, да не обидеть бы бересклет.
Детей Ванек очень любит, никогда не обижает, а что потомства не дал, так это только спасибо. Помню историю, которую он мне поведал в малом хмелю. С третьего раза поняла, о чем он толкует. На дороге в Князево засел в луже жигуль — тарахтел, барахтался, разбрызгивал по сторонам грязь. Женщина что есть силы толкала машину, девочка лет восьми пыталась ей помочь. Случившийся рядом Ванек сразу встал с женщиной рядом и с первой же секунды, напрягая дряблые мышцы рук, ног и гортани, начал орать на своем немыслимом русском некие слова. Женщина не понимала, сердилась, гнала Ванька прочь. Оказывается, добровольный помощник втолковывал хозяйке «Жигулей»: отошли ребенка, пусть пока под березками постоит, я без матерка работать не могу, а выражаться при девочке совесть не позволяет. Потом разобрались, женщина велела девочке поискать под деревьями землянику, Ванек облегчил душу трехэтажным матом, и «Жигули» выскочили из лужи.
Родителей своих покойных Ванек поминает добрым словом, особенно мать, что умерла от рака, а перед смертью очень плакала, убивалась, — на кого оставляет Ванечку, последыша. Ваньку в те поры было тридцать. Деревня его жалеет, когда горяченьким покормит…
Второй мой сосед — Сенька Пряхин, фигура совсем другого сорта, и если можно сравнить его с растением, то только с хищной актинией, что красуется на дне океана и заглатывает малых рыбешек, растворяя их в своем разноцветном чреве. Сеньку я знаю двадцать лет. Был он синеглазым красавцем с рассыпающимися пшеничными волосами, хорошо посаженной головой и стройной фигурой.
Матушка его была фельдшерицей, отец — агрономом. Ко времени моего знакомства с этой семьей оба были уже на пенсии, но к Анне Федоровне по старинке ходила вся деревня за лекарством или советом. Она давала и то и другое, но без улыбки, без доброго слова. Крутая была женщина и строгая, агронома своего — не шибко большого ума был человек — держала в руках крепко. При доме жила работница Груня, забитое, бессловесное существо из дальней родни. Она делала по дому всю черную работу. А Сенька был баловень, гордость семьи. Учиться после школы не пожелал, но жаждал нездешней интересной жизни, поэтому рисовал на клеенке оленей, зайцев, пейзажи, баловался прозой, которую называл «дневники» и с охотой давал читать всем желающим. Как-то незаметно начал пить, потому что отец давно пил, да и мать попивала.
Дальнейшие события разворачивались круто. Водка ведь такая гадость, на которую денег всегда не хватает. Дрались они и раньше. Сенька, как подрос, объединился с отцом против матери, но осилить ее не могли. А тут, как раз накануне Пасхи, сын мать и осилил. Здорово он ее избил. Причина простая: Сенька просил денег, а мать не давала. Потом рассказывали, в деревне ведь все знают, Сенька бил, а отец сидел рядом и приговаривал: «Дай пять рублей, дай пять рублей…»
Груня во время драки пряталась в сенцах, а потом испугалась, бросилась к Дуне-продавщице: «Убивают!» Дуня, бесстрашный человек, поспешила выручать соседку. При виде продавщицы Сенька сразу остыл, застеснялся, отошел от поверженной матери. Та встала с полу, обругала сына и пошла жить дальше. Вечер прошел без событий, а на следующий день она уехала к сестре в соседнюю деревню. Пасха, праздник! Ну, известное дело, выпили крепко. В какой-то момент Анна Федоровна сказала: «Ой, не могу, худо мне что-то», — легла на диван-кровать да и померла.
Хоронили ее с синяком под глазом. Сенька для виду очень убивался, а может, и не для виду, мать все-таки, а потом напился и стал жаловаться с кривой ухмылкой, есть у него особая жесткая улыбочка: «Умерла в чужих людях… не могла до своего дотерпеть, непутевая…»
Сразу после смерти Анны Федоровны Груню из дома прогнали. Деревня помогла устроить ее в дом престарелых. Уж на что страшны наши богадельни, а про Груню говорили — она там счастлива, как в раю, сама себе хозяйка, и работать не надо.
С уходом из жизни женщин у Пряхиных исчезли вначале корова с теленком, потом овцы, потом гуси. Отец с сыном все пропивали. На помощь в спиртном занятии приехал брат Анны Федоровны — Ильюха Федорович, когда-то механик на пароходе, а теперь конченый алкоголик, с работы прогнали, семья принять отказалась.
Отца-агронома Сенька хоронил спустя три года после матери. Старуха, которая обмывала покойника, рассказывала потом, что на нем живого места не было — все бурый сплошной синяк. Да и лицу в гробу не могли придать подобающего выражения. Накануне смерти агронома были слышны в пряхинском дому жуткие крики. Но ведь не впервой! Груни, чтоб бежать по деревне с криком: «Убивают!», уже не было, и неустрашимая Дуся не поспешила на помощь. Говорили потом, что это, конечно, Сенька забил отца, у Ильюхи бы сил на такое не хватило, ни моральных, ни физических.
Спустя год Сенька крепко заболел, вначале бронхитом, потом плевритом, потом у него отняли одно легкое. Дали вторую группу инвалидности, сказали: будешь пить — помрешь через год.
Сейчас главная забота Сеньки — удержать за собой вторую группу, из-за чего он проявляет чудеса изобретательности и неутомимости. В промежутках между казенными хлопотами он рисует на клеенках оленей и зайцев. И опять начал пить.
Он все еще красив, только глаза страшные… Огромные, выпуклые, отороченные выцветшими жесткими ресницами, они яро смотрят прямо в душу собеседнику, от них хочется немедленно спрятаться, внутри все как-то странно замирает. Мой внук его панически боится, хоть Сенька не только не сделал ему ничего плохого, но и слова худого не сказал. Кажется, что Пряхин ненавидит весь белый свет, и деревню эту, и жителей ее, и небо над деревней, и сосны над рекой.
Вот два портрета, а что дальше? И кто виноват, и что делать? Неподражаемая Валерия Ильинична Новодворская утверждает, что в этом нашем мраке отчасти виновата русская литература, а именно золотой XIX век. Мол, так называемая великая русская учит, как жить не надо, а как надо — это ее, литературы, как бы и не касается. Поэтому великие русские писатели (мелочь не в счет) очень виноваты перед своим народом.
Истина пролилась на меня не с помощью печатного слова, а путем радиоволн. Весь треп Неподражаемой был посвящен в основном любимому мной с детства Джеку Лондону, который был обозначен как гений мысли и поставлен в один ряд с Гомером, Данте и Шекспиром. Сервантес, помнится, в этот список не попал, поскольку дон Кихот такая же размазня, как Мышкин, Безухов и прочие дяди Вани. Джек же Лондон удостоился за то, что пел гимн сверхчеловеку, победителю стихий и самого себя, за то, что презирал нытиков, маловеров и вообще несчастных.