Нина Соротокина – Фаворит императрицы (страница 34)

Они стояли на углу улицы, Матвей доверительно держал Люберова за пуговицу и говорил рассудительно, как с малым ребенком. Тона этого Родион не переносил, но князь, видимо, увлекся и не замечал негодующе блестящих глаз собеседника и его насупленного вида.

– Далее… Ради удовлетворения своего любопытства вы будете рисковать свободой, а может быть, самой жизнью, а я вам за это должен быть благодарен. Поймите, меня это не устраивает.

– Вы кончили, князь? – На худых щеках Родиона заходили желваки, выдавая его состояние. – Речь ваша вполне логична. Одно только «но». Я думал, во всех усилиях, направленных к раскрытию тайны, вы употребите местоимение «мы». Вы же предпочитаете свалить все на мои плечи. Ладно, пусть так. Справлюсь без вас. Но я хочу, чтобы вы поняли… – И он произнес медленно и внятно: – Мне плевать на вас и ваши деньги. Мне честь родовую надо спасти! – Он развернулся на каблуках, как на плацу, и пошел прочь: рука на эфесе шпаги, голова надменно вскинута.

«Экий порох! – подумал Матвей. – С чего бы ему так нос задирать? Хочешь честь спасать, так спасай. С моей родовой честью пока, слава богу, все в порядке. Ваньке-братцу шею бы только свернуть, и заживем с миром».

Можно было и не думать больше о разговоре с поручиком Люберовым, если бы не тетушка, а особливо Клеопатра. Варвара Петровна вцепилась в Матвея и стала трясти: как же он посмел об отцовском завещании ей не рассказать? А Клеопатра пела другую песню: ах, как благороден господин Люберов, как он учтив, вежлив, красив!

– Матвей, его послала нам судьба. Ты должен непременно привести его в наш дом. Он сам обещал зайти, но он застенчив. Гордые люди всегда застенчивы.

– Ты веришь, что он вернет нам деньги? – напрямик спросил Матвей.

– Не в этом дело! Порыв его благороден. Он говорил, что напишет на высочайшее имя. Сейчас он не может это сделать ввиду опасности его положения.

«Да враки все это!» – хотелось крикнуть Матвею, хорошо, что не крикнул. Клеопатра бы обиделась, а главное, это было бы несправедливо. У Люберова, конечно, козырек набок, но обманщиком его не назовешь. Родовая честь, скажите пожалуйста! Да кто об этих вещах сейчас помнит? Великий Петр все семьи переплавил в своем тигле. Тот родовит и знатен, у кого денег в мошне больше. А этот Люберов аж зубами от благородной заботы скрипит. Но не трус, сразу видно.

Еще день прошел, но строптивый поручик все не выходил у Матвея из головы. А потом вдруг он решился, попросил у тетушки карету, мол, поеду, потолкую еще раз с вашим драгоценным Люберовым. Варвара Петровна дала карету без слов, Клеопатра, блестя глазами и нервно шмыгая носом, проводила брата до дверей и вручила огромную корзину со снедью и выпивкой: чтоб вам приятнее беседовалось!

Мотались они с кучером долго, но требуемый флигелек нашли. Весна совершенно преобразила окружающий ландшафт. То, что было нолем, превратилось в болото. На сухих прогалинах пышно цвели одуванчики. Парк за раскрашенными воротами покрылся первой листвой на березах, куда ни кинь взгляд – всюду медуницы, майские цветки.

По счастью, Родион оказался дома. Флигелек был прибран. Приняли Матвея в большой светлой горнице в пять окон: три на длинной стене и два по торцу. Мебель простая, столярная, но стол дубовый, знатной работы, и стулья обиты кожей вполне приличной.

– Я пришел к вам с предложением, – сказал Матвей, садясь. – Я согласен сделать все для спасения вашей чести, то есть участвовать во всех ваших сомнительных поисках, если вы поможете мне разобраться в моих собственных, крайне запутанных обстоятельствах.

– Не надо так натягивать вожжи на поворотах! – насмешливо отозвался Родион. – Вы как удельный князь времен Мономаха: это мое и вон за тем лесочком – тоже мое, а дальше завоюю – тоже будет мое. Мало вам, что я уже работаю на вас, так вы хотите повесить на меня еще одно дело.

– Слушайте, поручик, не надо обобщать. Я не хочу ссориться. Скажу честно, я пришел к вам за помощью. Все дело в том, что вы мне нравитесь. Ну не смотрите на меня так… Если быть точным, вы внушаете мне доверие.

– Я должен вас поблагодарить? – фыркнул Родион.

– Не обязательно.

В этот момент открылась дверь и появился Флор с огромным подносом. В центре на блюде лежал золотистый жареный гусь, обочь гуся возвышалась батарея бутылок.

– Флор, что это? – крикнул раздраженно Родион. – Я не приказывал.

– Флор, теперь неси пироги, там еще соленые грузди и поросенок с гречневой кашей, – с беспечной улыбкой приказал Матвей.

– Флор, откуда все это?

– Они приказали, – слуга кивнул на Матвея. – Сказали: голубчик, устрой-ка нам пир!

Родион поднялся со стула.

– Князь, это преступает все правила приличия!

Матвей тоже вскочил на ноги.

– Люберов, умерьте свой пыл!

– Убирайтесь к чертовой матери из моего дома! Кто вам позволил нести сюда всю эту снедь?

– Jes sapins – les boutons! Все это моя сестра и тетка послали. Клеопатра уверена, что о вас некому заботиться, что вам тяжело живется. Вы всецело завладели ее воображением.

– А что такое: ле сапен – ле бутон? – несколько смутившись, спросил Родион.

– Я уже говорил: елки-палки, непригодное для Франции выражение. – Матвей, необычайно чуткий к смене настроения, тут же сел и крикнул Флору с самой естественной интонацией: – А бокалы? Не из горла же пить? Садитесь, – добавил он, обращаясь к Родиону.

Тот только кулаки сжал – ну и нахал, однако повиновался, сел, придвинул к себе тарелку с огромной порцией гуся.

– Слушай, тебя зовут Родион? Давай на «ты», а? Так вот, меня хотят убить, и по зрелом размышлении мне абсолютно не у кого просить помощи. Вернее, я не хочу. Могу, но не хочу.

– А у меня, значит, хотите? Ладно, рассказывайте, какие у вас там… обстоятельства.

6

Теперь Матвею было почему-то неловко. Дело в том, что этот Люберов оказался слишком серьезным. Матвею не хотелось показать, как он боится, попросту говоря, трусит, поэтому он рассказал о своих приключениях (а начал он с самого Парижа) с вполне уместной долей юмора, подшучивал и над своим пьяным бесчувствием, и над ужасом перед мертвыми телами в лесу у кареты, и над тем, как польская деревня его чуть не прибила, подозревая в нем убийцу. Потом неожиданная встреча с Шамбером на балу… Родион слушал очень серьезно, ни одним возгласом не помогая Матвею в его рассказе, но сумел ухватить самую суть.

– Вы считаете, что нападение организовал Шамбер?

– А кто еще?

– Пожалуй, вы правы. Местожительство этого француза можно найти через полицейскую контору, у них там все иностранцы на учете. Но вполне вероятно, что, пересекая границу, Шамбер поменял фамилию.

– Это мне в голову не приходило, – заметил Матвей. – Но ты пойдешь со мной на встречу с «доброжелателем»?

– Пойду. А в понедельник мы наведаемся к Миниху и ознакомимся с его библиотекой.

– Согласен. И вот они молча шагают по вечернему городу, а Матвей, ощущая внутреннее неудобство, сознается себе, что как ни не хотел этого, все-таки стал должником строгого поручика. Может, зря он с ним связался? Только время покажет правильность его выбора. Но и сейчас видно, Люберов умеет держать язык за зубами, а это уже много.

Некоторые окна домов теплились светом, хотя чего свечи жечь – светло. Белые ночи не вошли в полную силу, но ночь уже стала на себя не похожа. Воробьи купались в лужах, им спать давно пора, а они навоз в конских яблоках ищут. Сумерки, как говорят французы, – время между волком и собакой.

– Мы почти пришли, – сказал Матвей. – Дальше я пойду один, а ты потом подгребай. Сейчас склады кончатся, начнется лесок. Там один фундамент от старой усадьбы остался. От этого фундамента налево аллейка березовая, в конце ее беседка со щелявой крышей. В ней и назначена встреча. Как подойдешь, спрячься за дерево или в кусты.

– Да уж я найду, где спрятаться, – сказал Родион. – Вы шпагу-то из ножен загодя выньте, а то может статься, не успеете.

– Если что – я свистну.

– Если что – я сам увижу.

На этом и расстались. Беседку Матвей нашел сразу, но подумал, что Люберов может заплутаться в тропках. За прошедшую неделю все вокруг изменилось, почки на кустах распустились, тропки стали уже и скрытнее.

Беседка была пуста. Он сел на перильце, оно затрещало под его весом. Еще не хватало отсюда грохнуться со шпагой в руках! Спустился по сломанным ступенькам вниз, обошел беседку раза три. Сзади негромко кашлянули… Он стремительно оглянулся.

– Спрячьте вашу шпагу, князь. Я давно за вами наблюдаю, – раздался из кустов голос, и на тропинку вышел коренастый человек в надвинутой на лоб треуголке. – Это я вам писал.

– Почему вы назначили мне встречу в этой глухомани? Могли бы встретиться в трактире, как все люди делают.

– Глухомань, как вы изволили выразиться, нужна для вашей и моей безопасности. Я не хочу афишировать нашу встречу. А теперь задавайте вопросы…

Матвей внимательно всмотрелся в пришедшего. Одежда партикулярная, но явно военный. Судя по фигуре, он был тем вторым номером, который дрался до конца. У «доброжелателя» круглое, белое лицо, маленький нос пуговкой. Яркие усы с тонкими кисточками на концах напоминали стрелки на циферблате, вечно показывающие без пятнадцати три.

– Вопрос у меня один: почему вы на меня напали?

– А потому, что нанят был, – без тени смущения сказал усатый и прищурился.