Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 88)

— Вот ведь гадость какая!

— И я говорю, — с готовностью поддакнула Лидия. — Эти камни надо отмыть, как теперь говорят. А где же их отмывать, как не у твоих бандитов?

— Я не могу принять от тебя такую жертву.

— Какая же это жертва, Клим?

— С наследством, если обратить его в деньги, ты могла бы начать новое дело.

— Какое? Эти драгоценности обитают под чертовым знаком. На них разве что личный маленький ГУЛАГ с бараками и колючей проволокой можно организовать. Такой вот личный бизнес.

Даже из вежливости Фридман не хохотнул, а продолжал с мрачным видом твердить, что он один ответственен за свои ошибки и отвечать за них тоже намерен один.

Фридман лукавил. Не в теткиных драгоценностях было дело. Просто они появились не ко времени. Он решил начать новую жизнь. Этот год в деревне многому его научил. От бандитов можно откупиться и другим способом (жизнь подскажет), но это при условии, что они его найдут. А пока… кишка тонка. Фридман решил остаться в деревне навсегда. Фермерствовать в этом благом месте — что может быть лучше? Московскую квартиру как сдавал, так и будет сдавать, это даст некоторой доход, на первых порах он необходим. Взять землю в аренду сейчас не проблема. Он разведет всякую живность: кур, гусей, овец, кроликов и пчел. На это уйдет года два, не менее, он видел, как это делается. Опыт Родиона Романовича, как говорится, в его распоряжении. Трудно, да… но он никогда не боялся трудностей. Просто удивительно, что он этого уже не сделал. Словно ждал чего‑то, и именно приезд Лидии перевел его замысел из области мечты в практическую плоскость — хоть завтра беги в сельсовет… или как там у них теперь это называется.

Конечно, он отдавал себе отчет в том, что Лидия вряд ли согласится жить в деревне, она городская, а потому, как фонтан — эгоистка. Бескорыстно предложенный теткин кисет говорил об обратном, но сейчас об этом думать не хотелось. И тем более не хотелось что‑либо объяснять. Да, первое время он очень тосковал без Лидии. Ее письма из Москвы были живительны. Но время — лучший лекарь. Уже весной он поймал себя на том, что пишет про любовь, скорее, по инерции, чем тоскуя.

К этому времени в голове уже пульсировала некая мысль, как бы предвестие, а если хотите, тезис, что по Гегелю есть исходная ступень диалектического развития. Мысль эта была столь расплывчата, что до времени не хотелось облекать ее в слова. Так только — дуновение… Она касалась учительницы на пенсии, вдовы со странным именем Павла Сергеевна. У нее было справное хозяйство, очень прямая спина и ярко–синие бусы на теплой, всегда вспотевшей от неустанной работы шее. Никаких таких слов меж ними сказано не было, Фридман только ходил к ней за газетами, пару раз яиц у нее купил. Но деревня не город, здесь все на виду, и баба Настя не единый раз говорила: подрули к Павле, все знают, что она на тебя глаз положила. Фридман только посмеивался про себя, но мечта о фермерстве и красивой жизни на природе оформлялась, принимала четкие очертания и даже дарила подробности.

Намедни он к Павле ходил картошки купить.

— Так не созрела еще, Клим Леонидович. Я вчера копнула — горох.

— Я на молодую и не рассчитывал. Я старую картошку прошу.

Пошли в погреб, что стоял через дорогу в саду. Он сказал : "Давай я полезу вниз". А Павла: "Нет, я сама. Картошка вся скукожилась и ростками оплелась. Очистить надо". — " Так я и очищу". — " Не найдете вы там ничего. Слева там для поросенка мелочь отложена, а крупная у меня рогожей прикрыта". Такой вот состоялся трепетный разговор. Кончилось дело тем, что в погреб полезли оба, он первый, Павла за ним. А потом она стала на лестнице юбку руками поддерживать, и с крутой лестницы прямо ему в руки упала. Тело крепкое, ладное, влажная шея блестит. За ведро картошки деньги брать отказалась категорически…

А тут вдруг он должен на какие‑то сомнительные драгоценности купить себе призрачную свободу и уехать в ненавистный город, опять искать работу, получать за нее копейки… Нет, и еще раз нет!

Утром опять вернулись к этой же теме. Лидия была необычайно деловой и четкой.

— Сейчас разговор не о том, согласен ты или не согласен отдавать бандитам теткины драгоценности. Главное — найти тех, с кем мы должны расплатиться. (Конечно, Фридмана тронуло это — "мы"). А одна я не найду. Искать негодяев надо вместе. Я приехала за тобой. Завтра же мы поедем в Москву.

— Нет!

И тогда она сказала про Дашу. У Лидии хватило ума не произнести слово "пропала". Она просто сказала, что Даша не живет в Приговом переулке, что она уволилась с работы, и где сейчас обитает — неизвестно. Фридман не поверил, он был уверен, что в Москве все как‑нибудь само собой объясниться, а тут вдруг появились новые вопросы.

Лидия вернулась в комнату, не удержалась, провела пальцем по пыльному экрану телевизора, хотела сесть, но передумала, стул тоже был пыльным. Дашину комнату она уже ненавидела.

— Шурика нет ни дома, ни на работе. Слушай, поедем ко мне. Я не могу здесь звонить, соседи шмыгают мимо и прислушиваются. У всех ушки на макушке. Поедем ко мне и оттуда позвоним.

— Сейчас, поедем…

Сказал, чтоб отвязалась, а сам продолжал топтаться в комнате, словно ждал, что мебель, щербатые чашки в шкафу, старые, стянутые аптекарской резинкой счета и засохшая корка в хлебнице сообщат ему что‑то важное, что он найдет зернышко в шелухе и мусоре. И нашел‑таки. Сдвинул хлебницу с места и обнаружил паспорт. Его оставила на столе перед отъездом за границу Варя, Даша сунула паспорт под хлебницу и забыла о его существовании.

Представьте теперь потрясение Фридмана, когда он понял, что его дочь ушла в свой загадочный мир без документов. Как всякому совку Фридману представлялось это совершенно недопустимым, советская гражданственность въелась в душу, как угольная пыль в легкие шахтера. Удивление перед беспечностью дочери было столь велико, что он даже не обратил внимания, что на фотографии у Даши была новая прическа, и вообще, зачем бы, кажется, ей менять фотографию в паспорте.

Лидия была более наблюдательна. Во всяком случае, она увидела, что Даша значится в документе под другой фамилией. Теперь главной ее задачей было не заострять на этом внимания Фридмана. Лидия нутром чувствовала, что если сейчас не уведет его отсюда, то не уведет никогда.

— Все! Бери паспорт, и поехали. Я помыться хочу, я есть хочу. Мы сможем вернуться сюда в любой момент.

Она сунула паспорт Даши в сумку и решительно направилась к двери. Фридман покорно последовал за ней.

6

Перед отъездом в деревню Лидия Кондратьевна особенно тщательно убрала квартиру, но сколько ты ее не скобли, не мучай мокрой уборкой, стойкий запах лекарств сразу не выветрится. Избалованный экологически чистой жизнью, Фридманов нос сразу уловил этот тяжелый дух, и потому все как‑то болезненно, и как казалось Лидии, брезгливо, морщился.

Поели, кофе попили, закурили… Лидия Кондратьевна с трудом подыскивала тему для разговора, нельзя же все время молчать. Говорить же о главном она остерегалась, потому что чувствовала себя предательницей. Петлица, пачкун, опять высунулся на первый план. Теперь его подвигов от Фридмана не скроешь. А мало ей позора! Про тетку–стукачку она полностью отчиталась, а предательство племянника хотела если не скрыть, то затушевать, провести его как‑то боком. А тут в самый кульминационный момент он, придурок конопатый, опять выскочил, как кукушка из часов.

— Позвони еще раз…

Ах, не так все представлялось, не так. Она ехала к любимому, неся на крыльях ему свободу, и всю дорогу сладко предвкушала встречу — безумное удивление, безумная радость, ну и все такое прочее… А тогда, на деревенской улице, любимый не столько удивился, сколько растерялся. Он даже обнять ее на глазах деревни не посмел, а суетливо повлек на околицу в чужие хоромы, которые стали ему домом.

Поскольку вопрос о Даше не был задан, Лидия Кондратьевна опять ухватилась за наивную надежду, которой грела себя всю дорогу — Даша здесь, в деревне, куда же ей ехать в минуту опасности, как не к отцу. Тогда растерянность Фридмана была вполне объяснима. Он не знает, как представить дочери неожиданную гостью. Но, переступив порог, Лидия Кондратьевна поняла — Даши здесь нет. И опять она смолчала. Любая женщина ее поймет, не смогла она сразу заполнить его сердце дочерью, потому что ей самой не осталось бы там места. А тут Фридман сам, упреждая ее отчет, сказал весело, что получил от Дашки письмо, у девочки все замечательно, она даже мечтает поехать в Крым. Здесь Лидия Кондратьевна на Дашкин счет совсем успокоилась, Крым многое объяснял.

Она позволила себе расслабиться и целиком отдаться собственным заботам. Лидия приехала, чтоб мужа обрести, и обретет. А что жених пуглив и не жарок, так ведь не виделись почти год! Слова и буквы иногда разжигают страсть до неимоверных размеров, но письма — это особый мир, порой он вовсе не зеркален реальному. Если прямо говорить, они очень немолодая пара. Но она была отверста любви… и все ее надежды теперь были на полноценную ночь. А как мечталось‑то? Он обнимет ее так сильно, что легкие не смогут расправиться, чтобы ухватить новую порцию воздуха, и она задохнется, почти задохнется… И когда он зароется лицом в ее волосы, она оттолкнет его слегка и скажет: "Сюрприз…" Нет, лучше не так. Пусть обнимет, зароется лицом в волосы, потом все, как у людей, а когда они блаженно, расслабленно закурят, она вдруг захохочет весело, это непременно — весело, заразительно засмеяться, чтобы он спросил? "Ты что?" И тогда она скажет: "Сюрприз!" и с хохотом, шутовским жестом, эдакое — о–ля–ля! — снимает с головы парик. " Тебя мои волосы волнуют? А у меня пучок на затылке с малую луковичку. Кудрявую каждый полюбит, а ты бери меня полысевшую — нестяжательницу. Главное ведь — душа!" И Фридман тоже расхохочется и станет ее целовать, целовать…