Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 23)

— Что такое томограф?

— Ну какая вам разница…Это послойный рентген, — обиженно продолжал врач. — Делается с помощью ядерно–магнитного резонанса. Дырочка‑то небольшая была. Мы думали обойтись традиционным, консервативным лечением, и вдруг обнаружилось внутреннее кровотечение.

— И что же теперь? Когда я смогу его увидеть?

— Если обойдемся без операции, то в конце недели.

— А если с операцией, то через месяц, — обречено пробормотал Никсов.

— Знаете что, — врач заглянул в его удостоверение, — Василий Данилович. — Я вам позвоню. Оставьте ваш телефон. Лев Леонидович уже спрашивал про вас, — добавил он, говоря всем своим видом: а то бы стал я тут с вами разговоры разговаривать.

Никсов опять сел за руль. Что делать? Назаписывал телефонов на целую страницу, а выяснилось, что и разговаривать не с кем. К Лидии он поехал из разумного соображения — не пропадать же сыскному времени за зря. В дороге позвонил. Лидия была уже в курсе всех дел, потому не удивилась визиту сыщика.

Ну и что? Проговорили они без малого час. Три раза пили кофе. От текилы он отказался, но позволил себе пригубить какой‑то очень хороший французский коньяк. Никсов быстро понял, что эта модная, лаковая женщина относится к тому типу людей, которые созданы для того, чтобы принимать восторги. Она была искренне убеждена, что вся мужская половина человечества, включая стариков и детей, влюбляется в нее сразу после знакомства и начинает сходить с ума, испытывать страсть, терять голову. Ну, и все такое. Описывать ее рекомендуется в терминах — "веки трепетали, грудь (очень тощенькая, между прочим) вздымалась, походка волнующая, жест — грациозный".

Полезные сведения Никсов мог черпануть только из следующей реплики:

— Наверное, все‑таки это я его оцарапала. Утром проснулась, смотрю — ночью ноготь сломала, — она протянула ухоженную лапку с надкусанным ноготком среднего пальца, — а вот здесь, у косточки, было красное пятно. Еле отмыла. Очень может быть, что это чужая кровь. Артурова…Сама‑то я не поранилась. Угощайтесь, — она пододвинула гостю бананы. — Очень неплохая закуска.

Бананы лежали на большом синем блюде. Два из них были наполовину очищены, один — со следами губной помады — надкусан. Вид этих полураздетых фруктов показался вдруг Никсову донельзя неприличным.

И еще она с удовольствием говорила про Инну. Странный женский треп, когда напрямую, вроде, не ругаешь человека, а как‑то все получается, что сама Лидия во всем белом и модном, а предмет беседы — в рубище и по колено в дерьме. Но все можно простить одинокой скучающей женщине, тем более, если она повторила фразу, которую ненароком, а может быть сознательно, обронил Хазарский.

— Инка Артура не любит, я давно заметила. Не знаю почему. Скорей всего из‑за того, что он ее не замечает. Она и так, и эдак, все желает быть центром внимания. А не получается…И какая женщина это простит?

21

Утром после завтрака вдруг зазвонил "плохой" мобильник. Марья Ивановна даже не сразу его нашла. Этот телефон плохо работал, и по нему уже давно никто не звонил, только заряжали на "всякий слцчай". О здоровье Левушки, три дня прошло с его ранения, сообщали по исправному хорошему телефону, который она всегда носила с собой в кармане фартука. А тут вдруг чужой непонятный звонок.

Марья Ивановна ужасно взволновалась, словно звонили с того света, но сразу успокоилась, услышав далекий, прерываемый сухим треском голос своей соседки Вероники. Викторовны. Вероника повторяла фразу несколько раз, все время прерывая ее позывными:

— Что? Не слышу! Маша! Не понимаю я ничего. Маша! Я тебя с таким трудом нашла. Ты должна приехать в Москву. За тобой приедет машина. В твоей квартире были чужие. Маша, ты меня узнаешь? Это Вероника!

— Узнаю. Здравствуй, дорогая. Что значит "чужие"? Говори помедленнее. Это плохой телефон. Слышимость отвратительная.

— Наш участковый — помнишь его? Саямов его фамилия. Так вот, Саямов считает, что ты обязательно должна приехать, потому что Галя не хочет у тебя жить, пока ты не проверишь, что именно пропало. Мы без тебя не поймем, что украли. Ты должна приехать.

— Да как же я приеду? Или за мной карету пришлют?

На этом связь прервалась. Марья Ивановна положила трубку в ящик стола и вернулась к газовой плите, на которой готовила уху Ворсику. Плотвичку, величиной с палец, принес вечером Федор, абориген по прозвищу Бомбист. В обмен за рыбу попросил стопку водки.

"Какие такие — "чужие", — размышляла Марья Ивановна. — И куда это она поедет и на чем? Если ее обворовали, значит, так тому и быть, потому что красть у нее совершенно нечего. Вот Галя — другое дело, у нее и шуба дорогая, и сапоги. Вероника всегда так. Вспыхнет, как порох, ничего толком не объяснит!"

Двухкомнатную крохотную квартиру за выездом Марья Ивановна получила в незапамятные времена. Тогда еще мама была жива, одной бы ей не по чем не дали. Многие годы отношения с Вероникой были чисто соседские, а подружились они в трудные времена при горбачевщине. Обе вместе талоны на продукты получали, вместе в очередях стояли. Потом Вероника сдала свою квартиру чеченской семье и вместе с мужем Желтковым и собакой Мусей уехала жить в свой загородный дом на Соколиную гору. Видеться они стали редко, но дружба их только укрепилась. Вероника и надоумила Марью Ивановну пустить к себе на постой хорошую девушку Галю. А тут как раз пенсионный возраст подошел, и Левушка предложил ей вести хозяйство в деревенском доме. Все складывалось замечательно.

Теперь подруги виделись только зимой. На три зимних месяца Марья Ивановна непременно приезжала в Москву. Вероника жила на даче безвылазно, не выгонять же ей чеченцев на мороз, и пережидала стужу на своем маленьком садовом участке. Но если уж наведывалась в столицу и задерживалась на день–два, то непременно останавливалась у Марьи Ивановны.

Много раз Марья Ивановна зазывала Веронику к себе на деревенское раздолье, подышать свежим сосновым воздухом, вдосталь наесться земляники, полюбоваться поймой широкой Угры. Вероника отговаривалась тем, что сосны на Соколиной горе не хуже, а пойма Москва–реки "тоже не дураком нарисована", но обе понимали, что Вероника обременена семьей, что Желткова оставлять одного нельзя, потому что он "и сам погибнет, и собаку погубит, и участок превратит в заросли сорняков".

— Но за границу‑то ты выбираешься. Сама рассказывала, как летала в Италию.

— Летала. Всего‑то на неделю. А что потом? Ты же знаешь эту страшную историю, когда я попала в лапы к бандитам?

Марья Ивановна знала. История была действительно ужасная. Из‑за чужих тайн подруга попала в заложники и только чудом спаслась. Тот факт, что в пленении была виновата сама Вероника, как‑то опускался.

Опасения Марьи Ивановны были напрасны. Как и обещала Вероника, к двум часам карета была подана. Приехал личный Левушкин шофер и сказал, что все пояснения Инна Сергеевна даст на месте.

— Так Инна тоже в курсе?

— А кто бы за вами машину послал? Она и распорядилась.

Собираться было мучительно. Не без внутреннего трепета Марья Ивановна отнесла Ворсика к Раисе, заставила весь багажник банками с вареньем (раз уж едет в Москву, надо пользоваться случаем), проверила в двух домах шпингалеты, заперла все двери — наружные и внутренние, и отбыла в столицу.

На московской квартире собрались все, кто имел к этому делу интерес: квартиросъемщица Галя — хорошая женщина и банковский работник, участковый милиционер Саямов и верная Вероника. Инны не было. Сказали, что она подойдет, но она так и не появилась.

— Машенька, хорошо, что ты прибыла. Мы здесь ничего не трогали. Да здесь и беспорядка особого не было. Галя уезжала в отпуск, а когда вернулась…Галя, расскажи, как ты вернулась.

— Я уезжала на месяц, — начала рассказывать та деловым бухгалтерским голосом, — а как только вошла в квартиру, сразу поняла — тут кто‑то был. Вначале я решила, что сюда приезжали вы, Марья Ивановна, но потом выяснила, что — нет. От Инны я узнала о страшном происшествии, которое случилось на даче. Бедный Лев Леонидович!

— А здесь как раз я подвернулась, — вклинилась Вероника. — Ты должна посмотреть, что именно пропало.

— А что в доме — не так? — осторожно спросила Марья Ивановна. — Я ведь здесь давно не была.

— Да все не так. Стулья сдвинуты, кресло не на своем месте. И ваза… И в ящиках — не так. Тут кто‑то рылся долго и старательно. И книги…

— Почему вы думаете, что долго? — с интересом спросил участковый Саямов.

— Потому что вор не хотел оставлять после себя беспорядок. Я же вижу. Он перебрал все белье, а потом аккуратно на место положил. Он, или она, словом, некто, все содержимое стенки по нитке перебрал.

Марья Ивановна посмотрела на стенку, как на давнего друга. Хорошее приобретение. Куплена в стародавние времена. Тогда еще муж был жив. Вместе ходили отмечаться, а потом она еще дежурила всю ночь. Утром документы на стенку оформляли по паспортам. Ей потом все завидовали. И правильно. Хорошая стенка — деревянные ручки, никакой тебе лепнины и дешевой позолоты. Все пристойно и строго.

— А что собственно украли? — поинтересовался Саямов.

— Вот, пусть она посмотрит.

Марья Ивановна открыла один ящик, другой. Все, вроде, на месте.

— А у меня украли четыреста баксов квартирных денег, — продолжала Галя. — Как раз плата за два месяца.