Нина Соротокина – Через розовые очки (страница 100)

Мысль, что в городе Котьме, о котором она раньше и не подозревала, живут люди, чья память зачем‑то сохранила факты ее появления на свет, совершенно потрясла Дашу. Она вдруг представила себе, что ее скромное существование протекает сразу в нескольких плоскостях, и живет она, оказывается, не только в конкретной точке и в данный миг, но и в фанерной ракете, в которой пряталась в детском саду от воспитательницы, и на даче, где купалась в пруду, и в убогой комнатенке в Крыму, которую снимали родители в Новом свете у хозяйки–ведьмы, и в школе… нет, в школе не надо… а на последнем экзамене по истории — пожалуйста, она так и стоит там со счастливым билетом в руке. И ощущение этого разнообразного существования не только не было болезненным (раздвоение личности!), но давало чувство надежного тыла. Сообщество людей, стая, род, братство, все вместе… ну и все такое прочее — ясные, добрые мысли.

— Перестань слезоточить! — прикрикнула Элла Викентьевна. — Сейчас в кафе зайдем и коньячку хлопнем. Как‑то все это чересчур просто и до идиотизма трогательно.

На следующее утро могучий архивариус Инна Васильевна, так и не утратившая за ночь лиловости щек, в тех же самых впаянных в мочки ушей серьгах–кольцах и в еще более пышной прическе восседала за колченогим столом, а рядом на стульях и подоконнике уже лежали отобранные медицинские карты, в которых сообщались подробности появления на свет людей в семьдесят втором году. В них Даша и нашла себя. Советуем иным, неуверенным в себе людям заглянуть в подобные документы. Они оживляют генетическую память. Даша не просто увидела, она почувствовала себя лежащей на твердом столе, — жалкое, голое тельце, морщинистая ручка схвачена веревочкой, где на вырезанной из клеенки бирке написано имя матери. Сама она пока никто, только что вылупившееся из кокона нечто, а впереди — жизнь.

Документы повествовали о состоянии роженицы, опять температура поднялась, мастит, черт побери… Бедная мама… как она боялась, чужой город, чужие звезды… Сразу ли она полюбила этот кулек кило семьсот весом или по прошествии времени? Семимесячная, очень маленькая, но, как выяснилось, крепенькая. Никаких близнецов не было и быть не могло. Только здесь, в Котьме, Даша поняла, что искала она не сестру–близняшку. Она искала мать. Нашла… и устыдилась своей нелепой суеты.

Теперь надо было все брать в свои руки. Даша поблагодарила Инну Васильевну, сказала, что никаких выписок делать не надо, и Элла поняла, что дело закрыто.

— До поезда целый день, — сказала она Даше на перекрестье улиц. — Давай спросим, может, здесь краеведческий музей есть. Надо же как‑то убить время.

— Я бы предпочла убить время где‑нибудь у речки. Очень хочется тишины. Вы покурите, я помечтаю.

После получаса блужданий, которые обе с удовольствием назвали прогулкой, была найдена круглая лужайка, разместившаяся на изгибе крутого берега. Огромная, с разломанным надвое стволом ива, слала колеблющуюся тень, рядом красная бузина тонула в зарослях бурьяна. Сиреневые соцветия бодяка уже отцвели и превратились в пушистые кисточки. От малейшего ветерка они распадались на глазах, легкий их пух взвивался вверх и неторопливо следовал к реке. На сухую ветку ивы уселась сорока, повертела глянцевым хвостом, застрекотала зло и улетела.

— Элла Викентьевна, а вы в Бога веруете?

— Что за бестактный вопрос! У нас не принято об этом спрашивать. Ты пойми… В Америке, например, ты можешь без натуги узнать все о вероисповедании собеседника, можешь спросить о стоимости его машины, отношении к сексу и количестве жен. Но Боже тебя избавь поинтересоваться, сколько он получает в месяц. Это сакральное! То есть не лезь другому в душу с пустым любопытством.

— Значит, верующая, — вздохнула Даша.

Еще помолчали. Элла Викентьевна прикурила вторую сигарету от первой, затянулась с сиплым кашлем, потом с силой дунула на пролетающий пух бодяка.

— О чем ты думаешь?

— О чем? Трудно сказать словами. Я думаю о том, что моя жизнь вышла за рамки моего существования. Это понятно. Жизнь как‑то расширилась и поток этот пошел заполнять пустые ниши, о которых я даже не подозревала.

— Ты знаешь, я о том же думаю. То есть о незаполненных нишах. Значит, матушка твоя — Измайлова Ксения Петровна. Это мы точно теперь установили. А дедушка? Что ты о нем знаешь.

— Он на войне погиб в сорок четвертом. Теперь бабушку надо?

— Теперь надо бабушку.

— Зачем вам моя бабушка, Элла Викентьевна? Она умерла через пять лет после смерти мамы. От рака.

— Бабушка была москвичка?

— Да, а дедушка из Твери…

— Вот я сейчас докурю, ты домечтаешь, и мы с тобой пойдем в библиотеку. Здесь наверняка есть хороший читальный зал. И, конечно, в этом зале есть Брокгауз и Эфрон. В таких городках всегда есть старые энциклопедии.

— Вы мне хотите дворянскую родню найти? У меня же отец Фридман.

— Да хоть король Хусейн! В Москве уже четыре тысячи человек или около того доказали свое дворянское происхождение. А традиция передается не только по прямой. По закону Екатерины, поскольку брак есть " честное учреждение", дворянка, выходя замуж за недворянина дворянства своего не теряет, но не может передать его мужу и детям. Но у нас сейчас в дворянском собрании много допусков. Брак твоей матушки может быть и не очень хорош для крови Рюриковичей, но если ты будешь дорожить дворянской традицией…

— Да с чего вы взяли, что я вообще имею отношение к русскому дворянству?

— О! Измайловы — очень известная фамилия. Ее носило несколько дворянских родов, там были и военоначальники, и писатели, и ученые. Я эту фамилию только краешком задела, подробно не вникала, но как текст увижу, сразу вспомню. Ну очень хочется в библиотеку!

Даша привалилась к круглому плечу собеседницы.

— Элла, голубушка, вы не обидитесь, если я с вами не поеду? Поезжайте без меня, а? Я в Котьме поживу. Пойду к бабушке Шуре. Она меня пустит на постой. Я уговорю. И обещаю обязательно сходить в библиотеку. Ну что вы на меня так смотрите? Я сделаю все выписки по семейству Измайловых. И если вам очень хочется, я согласна быть дворянкой. Вы не обиделись, Элла Викентьевна?

Она не обиделась. Более того, ей уже казалось, что она сама хотела предложить девочке задержаться в Котьме. Лучшего места для отдохновения и восстановления душевных сил, чем сад на Ручьевой улице трудно было сыскать на всем белом свете.

— Хорошо. Я тебя оставляю. Живи спокойно и жди моей телеграммы. А теперь — пойдем на вокзал. Может быть, удастся что‑нибудь придумать

Долгое изучение расписания железнодорожного и автобусного, а также дельные советы аборигенов помогли Элле уже через час тронуться в сторону Москвы. Путь ее начинался автобусом, который как раз поспевал к узкоколейке, а паровозик уже довозил до главной магистрали, по которой курсировала московская электричка.

— За сумкой в гостиницу не пойду. Там только плащ да зубная щетка. Привезешь, — говорила Элла Викентьевна тем быстрым деловым тоном, каким разговаривают люди на вокзалах перед отъездом. — И еще скажи, кому первому звонить? Петлице? Или в Пригов переулок? Может быть, Соткиным?

— Пока никому не звоните. И помните — это опасно. Но если уж вам так приспичло… позвоните Антону. Я его телефон тоже записала. Позвоните и все ему расскажите — как вы умеете. Толково и просто.

Автобус был, что называется, видавшим виды, полинявший, трудовой, заляпанный грязью, крестьянский конь. Народу было мало, "обилечивали в салоне". Мотор фыркнул, потом затарахтел отчаянно и рванулся вперед. Пока объезжали площадь, Элла Викентьевна истово смотрела на Дашу. Ей хотелось взглядом передать свою надежду, и уверить девочку, что все обойдется, только не надо бояться, жить лучше без страха. Губы ее беззвучно шептали: "Я позвоню, позвоню"…

Эпилог

О том, как встретились мои молодые герои, я умолчу. Как‑то все это у них было очень заповедно. И потом, какие я могу сообщить подробности? Антон и Даша ни в коем случае не подпустят автора наблюдать в замочную скважину. А придумывать не хочется. Наверное, у них произошло что‑то вроде… (вспомним крылатого с бакенбардами, который наше все). "Боже мой, боже мой… так это были вы?" Бурмин побледнел и бросился… к ее ногам". Во всяком случае, я так это вижу.

Теперь по порядку. Уже в ноябре, в разгар выборной компании, Марина совсем покой потеряла — кого выбирать в Думу (наивно полагая, что от нее что‑то зависит), раздался телефонный звонок.

— Дашенька! Как я рада тебя слышать!

— Мам, ты что? — взорвалась телефонная рубка, — совсем соображение потеряла? Это Варя, твоя дочь. Ты мой голос перестала узнавать?

Марина смутилась только на мгновение.

— Доченька! Наконец‑то! Ну разве можно с нами так обращаться? Отец совершено изнервничался, про бабушку я и не говорю. Когда ты перестанешь нас пугать? Откуда ты?

— Из Дюссельдорфа. Я решила обосноваться в Германии. Дома все здоровы? Ну и хорошо.

Дальше пошли охи, ахи, вздохи, Марина даже всплакнула. Дочь не писала и не звонила, потому что, мам, закрутила жизнь. Митрича она бросила. Кто такой Митрич? Тебе, мам, это имя ничего не скажет. И вообще она выходит замуж. Его зовут Курт. Мам, слушай меня внимательно. Дальше шло подробное и четкое перечисление дипломов, сертификатов и прочих документов, которые ей нужны для трудоустройства за границей и которые следует переслать с оказией. Да, она собирается работать. Да, у нее будет собственное дело. Какое? Она потом напишет, ну не плачь же, не плачь! Расскажи про отца.