Нина Шамарина – Синица в небе. Сборник рассказов (страница 5)
– Вот как бывает, собака, – вздыхал Алексей, – а ещё говорят, нет ничего сильнее материнской любви! Взяла да усвистала! Ладно б, меня бросила… Ну, разлюбила, всяко бывает… Но сыночка-то как можно оставить? Ответь, собакин!
Роббинс Авертер поскуливал, соглашаясь, смотрел в глаза преданно: я, мол, никогда тебя не брошу! И вот надо же: потерялся! Однажды хмурым осенним утром, когда ещё толком не рассвело, пёс, обычно послушный и уравновешенный (даже поводка не нужно было), понёсся вдруг, разбрызгивая лужи, к реке, да так резво, что Алексей его не догнал. Долго звал, бегал, промочил ноги, но собаку не нашёл. Вечером снова ходил искать. Потом объявления на улицах расклеивал и в Интернет посылал, но пёс как сгинул. Бесследная пропажа казалась делом невероятным: ну куда могла деться в маленьком городке такая заметная собака?
***
Ирина едва дотащилась до сквера, где рухнула на ближайшую скамейку, кое-как приткнув ёлку рядом. Накатила знакомая слабость, руки и колени тряслись, а затея с живой ёлкой больше не представлялась столь заманчивой. Усталость была тому причиной или ещё что, но на Ирину навалился вязкий необъяснимый страх смерти. Подобный страх сковывал её сознание нередко и днём, но привыкнуть к этому было невозможно. Всё тело трепетало и сжималось от ужаса, ей чудилось, что она умрёт прямо сейчас, не сходя с места. Провалится в тёмную мерзкую пустоту, неизмеримую, нескончаемую… В такие минуты Ирина как будто съёживалась до маленького человечка, который вопил, визжал и извивался, закрывая голову руками: «За что, Господи, за что??? Почему я???» Человечек кричал, а она словно наблюдала за ним откуда-то, не в силах что-либо предпринять.
Через четверть часа припадок обычно отпускал её. Однако теперь разум включаться не желал, и она ясно видела человечка: он лежал жалкой кляксой на белом снегу, испещрённом крестиками голубиных следов.
Вдруг раздался озабоченный голос:
– Дамочка, что с вами? Плохо? Может, скорую вызвать?
Ирина помотала головой, не разжимая зубов, не раздвигая губ, почти не открывая глаз. Сквозь мутную пелену узнала расстёгнутый бушлат и полосы тельняшки, припомнила продавца ёлок. Тот потянул её со скамьи и крепко обхватил. Они постояли так немного, и Ирина, вдруг очнувшись, подняла голову, встретившись взглядом с глазами мужчины. Ирина высвободилась с неохотой: так и стояла бы, укрытая, как шатром, этими руками. К тому же и приступ отступил.
– Вот и хорошо, а то затрепетала вся, как птичка-синичка!
Здоровяк говорил и говорил, объясняя, что объятия – самая лучшая терапия от панических атак. От его ровного приглушённого голоса Ирина окончательно пришла в себя. И спохватилась: сколько уже на часах? Она ходила за ёлкой, потом плелась к скверу, затем сидела тут на скамейке… Ей давно пора домой: собака полдня взаперти!
Человек в бушлате взял ёлку. В его большой руке, укрытой варежкой, ёлка казалась игрушечной.
– Я провожу вас домой.
Однако у Ирины вырвалось разом несколько «нет».
– Ну вот что, – бросил он в ответ, – я не настаиваю. Не буду провожать, коль не хотите. Да мне и самому за сыном пора! Давайте-ка я на автобус вас посажу. И не спорьте! – Не выпуская ёлку, он зашагал к остановке.
Ирина, скрепя сердце, поплелась за ним следом. Как странно устроена человеческая натура! Ведь на самом деле расставаться с человеком, даже имени которого она не знала, ей вовсе не хотелось. Больше того, Ирина вообразила и долгие вечера, полные молчания и разговоров, и счастливые покойные ночи, и солнечные бодрые утра. И рыжий малыш привиделся ей тоже!
«Что ты придумала, дурища! – оборвала она поток собственных мыслей. – Кому ты нужна? А малышу откуда взяться? Ты ж теперь бесплодная!»
***
Прежде, когда Ирина возвращалась домой из магазина или аптеки, Талисман, не умеющий прыгать на коротких лапах, принимался бегать взад и вперёд по коридору.
– Ты пришла, ты вернулась!!! – взмётывались в восторге его уши, – как долго тебя не было!!! – радостно вертелся хвост.
Сегодня же он вёл себя иначе: суетливо обнюхал Ирину, а потом уткнув нос в дверную щель, шумно втягивал воздух, взлаивал и даже немного подвывал. Собачье волнение Ирина списала на ёлку: решила, что новогоднее деревце Талисман видит впервые в своей собачьей жизни.
– Что, Талисманчик, испугался? Пойдём гулять!
На улице пса охватило ещё большее беспокойство: он то бегал вокруг ног хозяйки, словно искал что-то, то, натянув поводок, напряжённо всматривался вдаль. Своим поведением он утомил Ирину настолько, что, вернувшись, она разделась и легла в постель, так и оставив ёлку в прихожей.
Запах оттаявшей хвои волнами растекался по квартире. Ирина, перед тем как заснуть, внезапно почувствовала давно забытую тихую радость и откуда-то появившуюся уверенность, что всё будет хорошо. Талисман лежал на ковре у кровати, по-человечески вздыхал. Иногда поднимая голову, он всматривался в тёмный силуэт ёлки, от которой так остро, так ощутимо – и так несбыточно пахло Хозяином, смешиваясь с родным запахом спящей женщины, которую нужно оберегать и защищать.
Кукушка
– Сколько лет мне жить, кукушка?
– Ку-ку, ку-ку, – раздаётся из леса.
Катерина улыбается, она не боится спрашивать. В шестьдесят пять тревожиться не о чем, даже если кукушка не откликнется на выкрикнутый в небо вопрос. Да и не взаправду всё это! К тому же в июне полосатая птица кукует долго, не то, что осенью.
Однажды, в детстве, Катя ходила с подругами в небольшой лесок за грибами. Трепетно колыхались листья осин, осыпая землю обманками: вот вспыхнет на солнце оранжевый листок, прикинувшись головкой подосиновика, вот розовый померещится сыроежкой.
И вдруг кукушка!
– Сколько лет мне жить, ответь? Раз, два… семь…
Сердце упало в пустоту: как, всего семь???
Встретилась в жизни Катерины ещё одна кукушка, чьего кукования она так нетерпеливо ждала. Только та кукушка обитала в часах.
В семнадцать лет Катерина влюбилась. Всё как положено: и скамеечка в старом парке, и луна – то холодная и блестящая, то трогательный юный серпик. И звёзды! Они сыпались дождём на плечи, только успевай загадывать желания! Звёзды обещали, что всё исполнится. Но август закончился, и любимый уехал. Конечно, он обещал вернуться. Конечно, он обещал писать письма. Но шли дни и летели месяцы, а он не возвращался. Да и писем, после одного, написанного через два дня после отъезда, больше не приходило.
О, сколько раз потом в своей жизни Катерина ждала кого-то так же страстно, с годами научаясь терпеливости, смиряясь и даже находя в ожидании приятность.
Но Катерина юная, семнадцатилетняя, решила, что нет ничего хуже, чем неясность, и отправилась в путь по адресу отправителя на почтовом конверте. Неслась уверенная, что всё выяснится, всё разрешится благополучно, и они, слившись в поцелуе и взявшись за руки, уйдут в туман, как в индийских фильмах. А потом будут жить долго, счастливо и вместе.
Не сразу, но нашла деревянный старый дом с облупившейся голубой краской и когда-то белыми наличниками, а ныне серыми от дождей и снегов.
Их цвет придавал хмурости всему облику дома. Тёмные сени; наощупь найденная ручка в двери, обитой дерматином, с торчащей кое-где паклей; низкие потолки; древняя старуха за столом.
На все Катеринины вопросы отвечала неохотно, сурово выспрашивала: «А ты кто? Откуда? А зачем он тебе?»
И неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если б любимый не возник на пороге.
– Ба, я на минутку. Поем и гулять, – и осёкся. А потом, как и его бабка минуту назад, воскликнул:
– Как? Откуда?
Они вышли в моросящий дождик. И он сказал без обиняков: «Больше не люблю, есть другая. Уезжай!»
Светили фонари, расплывались в глазах. Плотные тучи плакали и плакали мелким дождём, оседала на лице мокрая паутина. Жить больше было незачем.
Они долго молча бродили по пустеющим улицам. О чём он думал, кабы знать. А Катерина мечтала только об одном: сбежать! Сбежать, угнездиться в своей кроватке и рыдать, рыдать до тех пор, пока не умрёт от этих нескончаемых рыданий.
Но уехать в этот же вечер не удалось бы никак. Электрички в Москву ходят редко. Такси? На такси ездят только в книжках, да и то, какие-нибудь артисты или спекулянты.
Кто поймёт, если рассказать об этом сейчас?! Катерине самой не верится, что из-за расписания пригородных поездов пришлось забыть о гордости во второй раз. Первый – когда поехала, да ещё и тайком от мамы. Та, наверное, её б не поняла, точнее, поняла б по-своему: если поехала к возлюбленному, значит, беременна! Как иначе?!
Продрогшие вернулись в его дом, где все уже спали. Не зажигая света, он провёл Катерину в «залу», и она мышкой, прямо в мокрых чулках и платье, только скинув туфли, скользнула под пыльную накидку. И ещё не унялось беспокойное сердце, как раздался какой-то хрип, стук, скрежет и механическая кукушка прокуковав два раза, с грохотом захлопнула дверцы своего гнезда в часах.
Катерина всхлипнула и плотнее завернулась в диванное покрывало, жалея себя, страдая от сказанных им слов, бесприютности и стыда.
Конечно, она почти не спала в эту ночь, лишь задрёмывала иногда, пригревшись в ставшей влажной от её одежды накидке, всё с большим облегчением выслушивая ежечасные кукования.
«Три… четыре… пять…»
Катерина поднялась, пригладила волосы, на цыпочках вышла в сени – там стояла оставленная с вечера сумочка – и выскочила на крыльцо. Ей показалось, что кто-то прошептал: «Слава тебе, господи», – а, может, она сама выдохнула это.