Нина Щербак – Критский (страница 2)

Теперь ей совершенно не хотелось нравится. Зачем? Исчезла эта упорная снобистская радость от достижений и открытий, внутри все стало легче, проще, счастливее. Ей очень не хотелось теперь ни карьеры, ни работы. Вот только что все это – было. И махом – раз – и закончилось. Теперь в других раздражало это движение „ввысь“ еще больше. Вокруг все остервенело хотели жить, по-прежнему, с еще большей страстностью стремились к работе и достижениям, а ей было теперь так тошно от этого, как будто бы эти люди снова возвращали ее назад, в то время без Критского. В то время – до Критского. Голодное глупое время, когда хотелось достижений и собственных амбиций.

Критский перевернул все. Изменил все. Исчезла глупость борьбы, позы. Любить было для Арины всем. Такое избитое слово, а значило все. Любить как жить. Дышать, радоваться.

Она просыпалась утром, подходила к балкону, с ужасом понимая, что отпуск будет тянуться бесконечно. Заботы, хлопоты одолевали как обычно, иначе было бы невыносимо совершенно. Наверное, так. И все-таки отсутствие Критского было самым страшным из всех зол.

Муж был часто и всегда – весь в работе. Сережа – тоже. Сережа был самым близким теперь другом. Особенно, когда заходил в море и плавал, так хорошо плавал. Что-то ей это смутно напоминало. Нет, не Критского вовсе. Себя. Видела в нем себя и радовалась, как будто в этом была частица какого-то спасения, радости, счастья, молодости. Худенький, загорелый, веселый.

Встретила свою двоюродную тетю. У нее тоже что-то не ладилось. А что могло ладиться, когда жизнь давно пошла неправильно? А теперь и вовсе совершенно изменилась. Арина слушала, лишь изредка кивая. О чем можно говорить с человеком, который расстраивается из-за таких пустяков… Где-то в глубине души Арина понимала, что вовсе это не пустяки, что все похоже… Но ей казалось, что такое отчаяние, какое охватывало ее, не могло быть ни у кого…

Нет, она работала над собой. Работала не покладая рук. Заботилась, трудилась, сочувствовала. Критский представлял собой Вселенную такого масштаба, что заменить ее на что-нибудь или на кого-нибудь было невозможно.

– Критский! Милый, дорогой Критский!

Она даже чувствовала, когда он просыпался. Как он поворачивал дверь в замке. Спешил. Он всегда шел стремительно. Особенно, когда подходил тогда к ее квартире.

Вокруг все были обычно заняты только собой, своими. Критский – совсем не так. Он мог сосредоточиться, совершенно и абсолютно – на каждом. Он и был в каждом. До такой степени, что было потом невозможно его заменить. Сливался с человеком полностью, а, слившись, восстанавливал его. Как будто бы изнутри. В этом он тоже был совершенно уникален.

А теперь. Теперь нужно было плыть. Плыть, как все. Плыть себе спокойно, как все, и пытаться, пытаться как-то найти этот смысл вне Критского. Но как, как же это сделать?

Знакомства. Сейчас? Кто-то что-то рассказывает. Не от мира сего истории.

Покупают что-то. Кто-то с мужем ссорится. Кто-то боится.

С Критским невозможно было бояться. Ей казалось, что даже если вдруг что-то случится страшное, она все равно с ним будет и останется всегда. Не в зависимости от обстоятельств, даже жизни или смерти.

В общем-то, и страшно ей никогда не бывало, только немного бывало тошно. Тошно, что не сможет она видеть его. Будет снова мечтать, фантазировать, а встретить в реальной жизни вообще и не сможет.

Такой вот получился у нее ад. То ли реальность, то ли фантазия. И помочь-то ей никто не мог, кроме нее самой, естественно.

Позвонил ей, конечно. Позвонил и сразу замолчал. Когда он ей звонил, обычно всегда переставала работать связь, как будто бы все обрубало. Раз – и все. Конец света наступал очень быстро, даже и не заметишь, как.

Как ей бывало раньше стыдно за эту за свою реакцию на Критского. А теперь уже даже стыдно не было. Его звонок значил продолжение той внутренней жизни, которую она так нехорошо, так неслыханно по нынешним временам придумала.

Раздражало это больше всего, конечно подруг, и в принципе – женщин. Мужчины этого просто не замечали. А раздражало потому, что если хочется посвятить себя целиком – работе и спасению окружающих, разве будут нужны инакомыслящие?

Засыпая, она снова погружалась далеко глубоко на самое дно сознания. Шла по дну моря, изредка отталкивая смешных больших медуз, которые заплывали на самую янтарную глубину. Вот там, совсем внутри, куда не ступала нога человека, где живут рыбы-киты, где по ночам отрывается золотой глаз, появляется сияющий жемчуг и разноцветные алмазы.

Почему-то вспомнила Хироси. Хироси Мицуяма был их старинный японский друг, который появился совсем давно, ниоткуда. Приехал в Петербург – богатый и лощенный. Приехал и поселился в гостинице „Европа“. Его прислал их знакомый, англичанин, глава туристической компании. Хироси нужно было как-то оберегать. Расселить, водить по городу, защищать. Он выписал себе тогда переводчицу из Перми, которой тоже сняли роскошный номер в „Европе“. В общем, Хироси шиковал. Переводчица все крутила носом, все больше, и больше, в результате, так докрутилась, что уехала обратно в Пермь. Потом Хироси отправился в известный музей, где собирался создать целую коллекцию японского искусства. Там же он познакомился с археологом, известным специалистом этого самого искусства.

Познакомившись, пригласил его в ресторан. В ресторан индийского кухни, и, конечно – очень дорогой. Они потом заявились к Арине в пьяном виде, совсем поздно. Заявились, собственно, и заснули, почти на полу.

Наутро Хироси сказал, что покупает половину этого самого известного музея, и что друг археолог ему очень нравится. Покупку можно было себе легко представить, потому что богат он был безумно, а вокруг него все прибавлялись известные деятели антикварного бизнеса. Некоторых из них, правда, не везде уважали, не всюду допускали, но Хироси это было неважно… Много лет спустя Арина встречала того самого знатока искусства из музея, встречала его прямо в аэропорту, тоже в пьяном виде. Он шатался, курил и ожидал жену. Самое интересное, что он не помнил ни Хироси, который хотел скупить половину музея, ни своей работы, ни тем более – Арины. Он вспомнил только Аринину маму, яркую, умную, привлекательную женщину. И внезапно протрезвев, радужно сказав: „Самое интересное, что маму-то, Вашу, я хорошо помню“!

Хироси потом снял огромную квартиру на Маяковской. Снял и жил там. Пригласил работать уборщицей родственницу Арины, которая, правда, отказалась ей, Арине, подавать кофе в какой-то момент, когда Арина пришла к Хироси в гости, а Хироси, ни слова ни говоря, попросил родственницу Арины принести ей что-нибудь на золоченом подносе.

Время шло. Быстро. Медленно. Прошло три года. Арина мирно шла по своей лестницу наверх, в свою квартиру на Ланском шоссе. И вдруг увидела… Она увидела Хироси, который стоял на лестнице, также заметно прихрамывая, как обычно, когда заказывал машину из „Европы“. Он стоял и улыбался, тихо говоря ей о том, на ломанном английском, что ему теперь совсем негде жить.

Негде жить? Хироси? Тому самому Хироси, который прилетал к ней в Лондон просто пообедать? Тому самому Хироси, который отказывался ехать на машине, а хотел только на Лексусе? Тому самому Хироси?

Ну, что же… Заходите, Хироси Мицуяма!

В Лондон он прилетел к Арине просто поужинать. В Лондоне все было очень удачно тогда. На редкость просто. Удачно, легко. Так казалось. Хироси просто взял и позвонил, сказав, что обязательно должен пригласить ее в местный японский ресторан. И что он, Хироси, от нее, Арины, совсем близко. В Париже. Приехал он вечером. Как обычно – шикарный, нарядный. Девочка Джейн, из аристократической семьи, тоже безумно красивая, и еще более надменная, с папой членом Парламента, и мамой – потомственной аристократкой, говорила даже, что не может забыть ощущение кожи, когда помогала нести его, Хиросинский, чемодан. Такая дорогая кожа.

Джейн, кстати, сама заслуживала истории и ее переложения. Честно говоря, хоть чемодан и запомнился больше всего, но его кожа не было основной чертой или даже характеристикой Джейн. Джейн была копией Джулии Робертс. И будучи этой копией, понимала о себе несколько больше, чем Вы ожидали бы от Джулии Робертс.

Вот эта Джейн и рассказывала Арине про то, что Хироси был просто невероятно обеспеченным, знающим толк в антиквариате. Умным бизнесменом, который летал по всему свету, открывая новые магазины, и был настоящим героем, в ее, Джейниных аристократических глазах.

Вот этот Хироси и вел ее, Арину, в самый дорогой японский ресторан в Лондоне. Далеко, по темному парку. Лондонскому темному парку, который вечером обычно закрывается, посередине – большой фонтан, и вообще – все так романтично, под платанами, и звездами на небе. Там, в этом далеком ресторане, была еда, которую Арина никогда раньше не пробовала. Было ее мало и была она разная. Неожиданные рыбы, приправы, странные блюдечки, и загадочная улыбка полугейш, которые это все им подавали.

Еда восточная такая особая. Странная дама, тоже, видимо, гейша, в кимоно, не сидела, а стояла над их столиком, и что-то упорно жарила на маленькой сковородочке, пока Арина слушала Хироси, который не поворачивал к ней головы, а весь вечер проговорил с гейшей. Вино было такое сильное, что Арине сразу стали чудится какие-то восточные шатры поблизости, сказки, изумруды. Хироси стал слегка двоится – его очертания, лицо, то увеличивалось в тумане, то уменьшалось, – постепенно растворялось в странной дымке этого сна… Суши Арина раздала наутро в лондонском общежитии японским студентам… Так и не могла попробовать еду, и рыбу, жаренную на огне. Только от ужаса выпила все вино и совершенно забывала события предыдущей недели.