Нина Щербак – Из Неаполя на Капри (страница 2)

Как это было отразить в искусстве? В искусстве появляются совершенно иные формы воздействия, новые формы жизни, которые рушат старые стереотипы.

– Например?

Например, появляется понятие «новая музыка». Новая музыка рушит привычные схемы. Я заимствовала понятие новой музыки у музыкантов, своих лучших и дорогих друзей. Там возникает целый ряд удивительных инноваций, которыми художники и музыканты пользуются. Они пользуются тем, что форма произведения претерпевает изменения. Появляются, например, понятия мультипликации, аккумуляции – они становятся важнее привычной репрезентации. То есть произведения искусства коренным образом трансформируются.

– И?

Современный автор пытается все примирить. Оппозиция – парадигма прошлых времен. Музыканты всегда пытались все примирить, но послевоенное время диктовало совершенно иные условия. Поэтому, кстати, в постколониальной теории литературы появляются понятия гибридности и амбивалентности. Это ближе к истине. Нет жестких оппозиций. Нет привычных схем. Если изображена ярках сцена на картинке – она не связана совсем с этическими нормами. Это форма воздействия. Искусство должно ранить – вот лозунг послевоенного времени. Поэтому меняются и механизмы восприятия.

– А текст?

Любой текст претерпевает ре-интерпретацию. Каждый раз при чтении текст высвечивает для читателя новые значения. Есть такие еще «зоны не-комфорта» в психоанализе. Эти «зоны не-комфорта» – слова и мотивы, которые задевают при чтении. Своеобразные «зеркала» психики, которые говорят, где находятся зоны травмирования у читающего. Так вот, если хоть какая-то идея, или слово, или логика не нравится, это часто не объективное знание, а субъективное. Можно задуматься – почему не нравится.

А правильный подход – стараться во всем видеть хорошее, в любой ситуации, в любом тексте. Отстраняться от него. Проживать книги можно и нужно иногда, но не до степени потери сознания. Отстранение позволяет оценить ситуацию более здраво, сделать выводы в отношении будущего.

Беседовал Арсений Сиротин, для Т/О «Неформат»

Жена посла Аргентины

Маша познакомилась с ним в самолете на Каир, сразу заметив его смуглое лицо, морщины на щеках и накаченный торс. «Какой-нибудь дипломат, наверняка», – подумала она, внимательно наблюдая за тем, как он укладывал свой кожаный портфель в отсеки наверх, а потом устраивался поудобнее, разложив свои электронные приборы перед собой, каждую минуту глядя в окно, и хмуря густые брови.

Она даже не предполагала, что ей удастся его разговорить. Она не представляла себе, что он будет отвечать не ее вопросы, или проявит к ней хоть какой-то интерес. Тем, не менее, как только погасли надписи «пристегните ремни», и самолет, судя по всему, набрал должную высоту, она уже, вдавившись в кресло, слушала его длительный рассказ, который, казалось, не должен был никому принадлежать, или быть услышанным, но, тем не менее, вдруг ожил, как поникшая птица, затрепетал, и вырвался наружу. Неподвластный рассказчику, или внешним обстоятельствам.

Рассказ был о женщине, которую сосед Маши когда-то встретил, в том же Каире, куда летел, и которую, судя по всему, он очень давно не видел, и которая была ему очень дорога. Соседа Маши звали Джоном, хотя он был абсолютно русским на вид, улыбчивым парнем, похоже в юности, даже напоминал чем-то Есенина. Он рассказывал свою историю Маше не спеша. Произнося всего два или три предложения, а потом продолжая свой рассказ с того места, где начал, совершенно не тревожась о том, что предыдущий конец повествования, его собеседница могла давно забыть.

Его глаза светились, когда он рассказывал, загорались совершенно непередаваемым блеском, становились синими. Он был так счастлив, когда говорил, так улыбчив и юн, что Маша ни на секунду не могла оторвать от него глаз.

– Я был очень романтичен, – говорил Джон, и снова смотрел в окно, как будто бы изучая внимательно и дотошно белые облачка простынного неба.

Он совсем не рассказывал о действиях, или о том, что они говорили друг другу. Это было скорее ощущение от этой женщины, ее трепетности, женственности, удивительного запаса энергии.

– Как ее звали? – спросила вдруг Маша, осознавая каким странным и несуразным был этот вопрос.

Джон не ответил, а только снова стал рассказывать, как они поехали когда-то обедать в Каире к Нилу, как встретили старых знакомых, как он отчаянно ее ревновал, и понимал, что больше уже никогда не увидит.

– Вы встречались потом?

– Мы встречались довольно часто, пока я работал в Каире. Это была движущая сила всего того, что меня окружало.

Странно было видеть этого человека, столь успешного, столь красивого и хорошо одетого, настолько упоенным своим чувством. Маша вспомнила, что когда-то, работая журналистской, познакомились с одним путешественником, бравый парнем, который ездил на джипах в Африке, нырял в прорубь на Ладожском Озере, организовал свой собственный музей под водой, и приехал везти ее когда-то в аэропорт, как обещал, хотя у него неожиданно поднялась температура до сорока градусов, и он отчаянно кашлял. Так вот, этот парень, ее знакомый, когда-то на вопрос о женщинах сказал, что это обыкновенная человеческая слабость, и он не может говорить об этом серьезно.

«Что же превращает такую слабость мужчины в силу и любовь?» – подумала вдруг Маша, глядя на этого слегка неловкого человека, который так дружелюбно, спокойно и доверительно рассказывал ей о своей жизни.

– А что было потом? – спросила Маша, – уже начиная даже нервничать и сопереживать по-настоящему. – Вы перестали работать в вашем этом Каире?

– Да. Именно так, – ответил Джон.

Когда Маша вышла из самолета, и потащила свой чемодан по тротуару взлетный полосы, она поняла, что история Европы закончилась навсегда, и ее ждал совершенно иной мир, полный восторга, напряжения и неумолимо фатальной силы.

Здесь было жарко, знойно, было невозможно дышать. В воздухе стоял какой-то непонятный смог, и, казалось, что снующие туда-сюда помощники и служащие аэропорта не отстанут со своим вниманием к происходящему никогда. Они подходили и отходили, просили идти и стоять на всех возможных языках и жестах. Что-то объясняли, а потом снова что-то просили, среди прочего – деньги, но не только.

Рой этих случайных людей и служащих был здесь, казалось, навсегда, упорно наблюдая за чемоданами, переставляя их с места на место, не выпуская толпу туристов за пределы аэропорта, и говоря что-то криклилво и быстро всем и каждому.

Контроль проходили часа три, в помещении, где было, как показалось Маше, человек пятьсот. Включая лиц разной национальности, лиц в пестрой одежде, и бесконечных семей со множеством обслуживающего персонала и жен, которые занимали собой сразу внушительную территорию, которую не собирались покидать никогда.

Маша силилась найти Джона среди толпы, хотя бы глазами, но это ей никак не удавалось.

«У меня такое впечатление, что они все подвергают себя опасности», – подумала неожиданно для себя Маша.

Пока она ехали на машине в отель, удивляясь местным колоритам, запахам, подсветке мечетей, горящим огням, простору Нила, она вдруг почувствовала, что нестерпимо хочет пить. Купить воду было предприятием невозможным, так как машина неслась по автостраде во всеобщем потоке. Она лишь озиралась по сторонам, пытаясь запомнить кроме марева что-то еще, гладь воды, отражения зеленого неба и бликов солнца на затемненных окнах автобусов.

История, услышанная ею в самолете, не давала ей покоя. Как будто бы Джон напоминал ей кого-то из юности, кого-то важного и дорогого, и она никак не могла вспомнить кого именно, но радость этого воспоминания снова и снова согревали, как весточка из другого мира.

Ее поразила его цельность. Поразило, что он работал так много. Поразило и то, что на всех представителях посольства была возложена какая-то явная и неявная миссия. Они выполняли каждодневную службу, и, скорее всего, в определенном смысле рисковали собой.

Рассказ Джона был столь сложным, что его было совершенно не повторить. Сделанный полунамеками, полуобрывами. Успешный и сдержанный человек вряд ли мог ей рассказывать что-то в подробностях. Она запомнила, что это были длительные взаимоотношения с иранским или бразильским посольством на территории Каира, и что там были представители, как дружеских, так и не очень дружеских государств, которые пытались совершать на территории Египта геологические экспедиции.

– Жена посла? – спросила в какой-то момент Маша, как будто бы ей внезапно был дан дар провидения, и одновременно дар смелости.

Джон покраснел, но только слегка. Как будто бы она действительно попала в точку. Он промолчал, переведя тему в сторону геополитики.

Сидя в машине по пути в отель, Маша пыталась воссоздать по крупицам эту историю, объяснить себе самой, что произошло.

Единственное, что она хорошо поняла, и вспомнила, было связано с ее собственной жизнью. Когда-то в детстве, путешествую по морю на лайнере до Италии, ее семья познакомилась с семьей посла Туниса. Посол любой страны был особо важной фигурой на любом корабле дальнего плавания. А корабль всегда это – закрытая зона дипломатии, зеленая территория примирения. Это был свой особый замкнутый мир. С послом считались, приглашали на обеды и устроенные командой специальный вечера встреч. Но особым вниманием в любом круизе всегда пользовалась жена посла. На этот раз, жена посла была также окружена вниманием, и также – необыкновенно красива. Оба ее взрослых сына были высокими, хорошо одетыми, хорошо воспитанными. Совершенным украшением семьи была младшая дочь, которую одевали в разноцветные платья с оборками, и которая так разительно блистала своей женственностью на фоне взрослых сыновей, как будто бы лилия вдруг посаженная перед самым носом у выпускников Гарварда.