Нина Резун – Кто такая Даша? (страница 16)
Олег Валентинович приблизился ко мне вплотную, схватил за шею своей здоровой лапой и зашипел в лицо:
– Распрощайся со своей работой, дура, ты здесь последний день. Ты поняла меня?
– Это Роман Викторович сказал? – с трудом дыша и цепляясь за его руку, сжимавшую мое горло, спросила я.
– А тебе мало того, что это сказал я?
– Мой руководитель Храмцов, и только он может меня уволить.
– А ты, я смотрю, дерзкая! – крепче сжимая мое горло, процедил Аксенов.
Из его рта несло перегаром и при нехватке воздуха мне стало еще хуже.
– Но мы можем договориться, – и его вторая рука снова забралась ко мне под юбку.
Я бросила спасать свое горло и кряхтя стала дубасить его по лицу, а потом и вовсе саданула ногтями по щеке. Он взвыл и выпустил меня из своих рук. Я резко схватила воздух ртом и закашлялась.
– Дура чокнутая! Я с тобой еще поговорю.
И утирая щеку, на которой остались следы моих ногтей, он бросился вон из приемной.
Отдышавшись и поправив волосы, я налила себе воды из графина и залпом его осушила. А потом вспомнила, что должна вытереть со стола в кабинете, и, вооружившись тряпкой, как ни в чем не бывало вернулась на совещание.
Хорошо, что работал диктофон, и позднее я могла прослушать и записать все необходимое в протокол. Мыслями я была далека от кабинета, и думала только о том, чем обернется моя выходка.
Мое слово против слова Аксенова. Кто я, и кто он? Что придумает Олег Валентинович, чтобы выгородить себя? Да и будет ли выгораживать? Как поведет себя Храмцов, если Аксенов скажет меня уволить? Пойдет ли он у него на поводу? А если Аксенов накопает информацию о моем брате? Странно, что он до сих пор этого не сделал. И, наверное, сейчас сам задастся вопросом, почему ничего обо мне не знает, и начнет шерстить мою анкету.
Когда совещание закончилось, и все ушли, убирая чашки, я подняла глаза на шефа, сидевшего на своем месте и читающего чей-то отчет, и решилась заговорить с ним:
– Роман Викторович, простите за то, что произошло, я…
– Вызовите ко мне Аксенова, – перебил он меня приказным тоном, не отрываясь от своих бумаг.
– Хорошо.
Я быстро составила всю посуду на поднос и вынесла из кабинета. Набрала Олега Валентиновича по телефону и вызвала к Роману Викторовичу. Тот пришел быстро, ссадина на его лице немного подсохла, и, тыкая в меня пальцем, процедил:
– Собирай свои вещи, твой поезд уходит.
И спрятался за дверями кабинета.
Через полчаса они вместе вышли и отправились на обед. Оба были в хорошем расположении духа, и я не знала, что и думать.
Во второй половине дня мне пришло сообщение от Храмцова с указанием времени, и как никогда раньше я занервничала. Чем же обернется наша встреча? Не хочет ли Роман Викторович сообщить мне об увольнении?
Аксенов был полон решимости отомстить мне за свои ошпаренные ноги и испорченные брюки, а если к ним еще и поцарапанное лицо добавить, то целый букет набирается, и было бы странно, если бы он оставил все это безнаказанным. Ведь он прямым текстом мне угрожал и едва не задушил.
Вот только в чем я виновата? Я никоим образом не провоцировала его и поступила так, как поступила бы любая нормальная девушка. Или я не права? Что я должна была сделать? Мило ему улыбнуться и попросить продолжение?
И зачем он вообще ко мне полез? Я никогда его не интересовала, он и смотреть-то на меня толком не смотрел, а тут вдруг решил руки распустить.
Или он все знает о нашей связи с Храмцовым, и вообразил, что может вести себя со мной, как с какой-нибудь девкой? Как с Кудрявцевой?
Однажды я видела, как он зажимал ее на лестничной клетке. Она не сопротивлялась и игриво хихикала на его лобызания. К счастью, они меня не заметили, но впредь я перестала пользоваться лестницей.
Ох, нет, не может Храмцов позволить ему так со мной обращаться…
Или может?
Чем я отличаюсь от Кудрявцевой?
Я для него значу ровно столько же, сколько и она.
Или больше?
Шел дождь, и в комнате было довольно темно. Я зажгла светильники над барной стойкой, включила тихую музыку и за чашкой чая ждала Храмцова.
Он задерживался, и я никак не могла расслабиться. Хотелось, чтобы шеф поскорее пришел, и вынес свой приговор. Лучше уж какая-то определенность, чем находиться в подвешенном состоянии.
Храмцов задерживался дольше обычно, и я думала, он уже не приедет, но ключ провернулся в замке, и он вошел. Снял пиджак и повесил его на вешалку в шкаф. А потом прошел в комнату.
Он выпил. Это было заметно по его хмельному взгляду, но на ногах держался крепко. Покосился на кофе, но не стал его пить и проследовал сразу к стойке. Я учуяла легкий запах алкоголя, сигар и парфюма. Не мужского.
Где же он был?
– Давай сразу к делу, – сказал он, протягивая ко мне руку. – Иди сюда.
– Роман Викторович, мне бы хотелось поговорить.
Я осталась на месте, пытаясь взглядом донести интересующую меня тему разговора.
– Он больше тебя не тронет. Он мне обещал.
– Вы так спокойно об этом говорите.
– А как я должен об этом говорить? Я сразу догадался, что произошло. Я хорошо знаю Олега и его замашки. Но мы поговорили с ним, и он все понял. Больше этого не повторится.
– И что он понял? – спросила я.
– Что с тобой нельзя так обращаться.
– Хорошо. Но он грозился меня уволить.
– За это можешь не переживать. Ты остаешься.
Я выдохнула. Пожалуй, слишком громко.
– Но ты останешься без премии в этом месяце.
– Почему? – машинально сорвалось у меня, и я снова напряглась.
– Потому что мне будет сложно объяснить остальным присутствовавшим в кабинете, почему ты ее получила, когда не справилась с элементарной задачей разнести кофе. Или я им должен рассказать, за что поплатился Аксенов своими брюками?
– А если бы он меня изнасиловал, вы и тогда бы лишили меня премии?
– Не мели вздор! Никто не собирался тебя насиловать.
Я вспомнила, как Аксенов лез ко мне под юбку в приемной и сильно усомнилась в словах Романа Викторовича. Что интересно сказал Олег Валентинович своему другу о царапинах на лице? Откуда они взялись?
– Кстати, неофициальных премиальных ты тоже в этом месяце не получишь.
– За что?! – снова сорвалось с моих уст.
– Тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?
– Я просто хочу понять, в чем я виновата?
Я почувствовала, как ко мне стали подступать слезы. Слезы ярости и обиды. Не потому, что он лишал меня денег, хотя и это меня разозлило, а потому, что в этой истории виноватой оказалась я одна. Где справедливость?
Я сорвалась с места, и чтобы Храмцов не заметил моих слез, бросилась со своей чашкой к раковине. Сделала вид, что ее ополаскиваю. А в груди все рвалось на мелкие кусочки.
– Лера, – разворачиваясь на табурете в мою сторону, на вздохе сказал Роман Викторович, – у каждого из нас есть в жизни человек, без которого нас могло бы не быть. Аксенов тот самый человек. Он сделал того, кого ты видишь перед собой. Я ему многим обязан. Ты пролила на него кипяток – удовольствие не из приятных. Он просил тебя наказать. И я вынужден пойти ему на уступки. Это лучше, чем если бы я тебя уволил.
Вот и вся правда наших отношений. Я для него никто и ровным счетом ничего не значу. Так, одна из многих, пришла, ушла, забыл. А Аксенов ему друг, которому он чем-то обязан. А я-то дурочка вообразила бог весть что. Еще и хотела продлить с ним связь спустя шесть месяцев. Уж лучше я возьму кредит, чем буду дальше терпеть такое унижение.
Храмцов хлопнул в ладоши и сказал: