Нина Резун – Когда я встречу тебя вновь. Книга 4. Ценой собственного счастья (страница 3)

– Марк, – написала я ему, – я купила бы их за любые деньги, даже если бы мне пришлось заложить свой дом в Витязево. Не переживай, я тебе все верну. Но не сразу.

Он не стал спорить, понимая, что я не в том состоянии, чтобы кого-то слушать, и лишь попросил черкануть ему номер карты, на которую сделать перевод. Я написала ему оставаться на связи, в ближайшее время вышлю ему всю информацию.

Скоро вернулся Глеб, но один. В который раз за этот день внутри у меня все оборвалось.

– Где Динара?

– Она отказалась идти со мной.

– Вы сказали ей обо мне?

– Да, но она не пошла.

– Почему?

– Она не объяснила, но заплакала.

– Отведите меня к ней, – направилась я к выходу, отталкивая Глеба по пути следования к дверям, – я хочу с ней сама поговорить.

– Нет, Лиза! Не надо! – Он схватил меня за запястье. – Девочка очень расстроилась и убежала в дом к деду. Туда вам нельзя. Она передала записку. Я не знаю, что в ней, но может быть вам будет этого достаточно?

Он отпустил меня и залез рукой в свои шорты, вытащил маленький свернутый клочок бумаги в клеточку и протянул мне. Я быстро схватила его и развернула. Письменный почерк Динары мне был незнаком, и я не смогла определить, походили ли эти каракули на печатный почерк девочки, но все же прочитала: «Лиза, уезжайте и больше никогда не ищите со мной встреч. Д.»

Я недоверчиво подняла глаза на Глеба. Правда ли это написала она? Почерк как будто детский, но не точно. У Шандора и у взрослого буквы плясали, кто куда.

– Что там? – спросил Глеб.

– Она просит меня уехать.

– Разумное предложение, вам здесь не место. Уезжайте. Оставьте их семью в покое, вы и так причинили много бед.

Я опустила голову и зажмурила глаза. Если я их оставлю, что же с ними будет? Они теперь во власти своего деда, и он решает их судьбу, а его законы мне хорошо известны. Но что я могу сделать, чтобы им помочь? Я им никто и защитить не смогу.

– Уезжайте, Лиза, – в который раз попросил Глеб. – У вас есть свои дети, живите их заботами, а о детях Шандора есть кому подумать.

– Хорошо, уеду, – открывая глаза, согласилась я. – Но позвольте оставлю вам свой номер телефона. Может быть вы попозже дадите его Динаре, или она сама спросит обо мне. Дайте ручку и бумагу, я напишу.

Глеб согласился и подал газету. Я записала свой номер на полях и протянула ему.

– Передайте ей, пожалуйста. Через месяц, через полгода, когда угодно, я буду ждать. Хорошо?

– Хорошо. Но если она не позвонит, вы уж не обессудьте. У цыган своя жизнь.

Он взял газету и убрал его в отдельный отсек в серванте.

– Вы будете брать книги?

– Да, дайте мне номер вашей карты.

Глава вторая

Я не имела право раскисать и падать духом. Из-за детей, из-за Мишутки. У него осталась только я, и ради него должна была вернуться в строй.

Полина знала, что случилось, и поддерживала меня, проявляя чуткость и заботу. Она всюду сопровождала нас с Мишуткой и в любую минуту могла прийти на помощь: ходила в магазин или приглядывала за братом, пока в магазин ходила я. Она играла с ним на детской площадке: усаживала к себе на колени, скатывалась с ним с горки, и его радостный визг был лучшей наградой за ее старания. Она повзрослела и стала сдержаннее, и у нас больше не было причин для ссор.

Сложнее всего мне было по ночам. Я долго не могла уснуть, вспоминая былые счастливые дни, и тот проклятый визит Гозело, который перевернул все с ног на голову и сотворил непоправимое зло с моей психикой. Я была уверена, что, если бы он тогда не пришел, все могло бы быть по-другому. Пожар случился в субботу, а в этот день Шандор мог быть у меня и остался бы жив. Я не могла знать этого наверняка, но вероятность такого исхода не давала мне покоя. Меня одолевало чувство вины, что поверила человеку, которого видела в первый раз в жизни, а Шандора заподозрила в коварстве.

Засыпая я тоже не находила успокоения. Мне снились тревожные сны, мне снился пожар. Я не видела в нем Шандора, но слышала его истошный крик, и резко просыпалась посреди ночи в поту и с тахикардией и не сразу понимала, где нахожусь. Дважды меня будила мама: я кричала во сне. Она забрала Мишутку к себе в комнату, а мне настоятельно рекомендовала сходить к психологу.

Но вместо психолога я позвонила Насте Веденеевой, своему тренеру по верховой езде. Она открыла собственный клуб и тренировала начинающих спортсменов. Я знала, как лошади могут взбодрить и отключить от дурных мыслей, а верховая езда вымотать физически, и поэтому решила снова вернуться к занятиям.

Настя была приятно удивлена, что за годы отсутствия, я не растеряла форм и практиковалась в другом месте. Ей как любителю лошадей и верховой езды это весьма импонировало, и мы сблизились даже больше, чем до моего отъезда из Краснодара.

Пару раз я встретилась с Денисом. Никогда бы не подумала, что у нас могут быть столь похожими судьбы. Он поддерживал меня, учил жить по-новому, одобрял мои занятия в конном клубе и говорил, что любое увлечение – это хороший способ забыть о неприятностях.

Юля тоже не осталась в стороне и развлекала меня в своей обычной манере. Вместе с детьми мы выходили на любые городские мероприятия и это помогало отвлечься от горестных мыслей. Я была благодарна ей за участие, и охотно принимала все ее предложения.

Она не спешила поделиться со мной переменами в жизни, и, когда на прогулке в парке у нее закружилась голова, я за нее испугалась. После смерти Шандора, я стала чересчур тревожной и ранимой и заподозрила самое худшее. Чтобы развеять мои опасения, Юля созналась, что беременна. Несколько лет у них с Сашей не получалось зачать второго ребенка, и она отчаялась снова стать матерью, как вдруг ее молитвы были услышаны, и тест на беременность показал две полоски. Срок был невелик, и она не спешила кому-то об этом рассказывать. Я пообещала сохранить новость в тайне до тех пор, пока она не решится повестить остальных, но чистосердечно порадовалась за них с Сашей. Юля любила детей, и роль заботливой матери подходила ей больше, чем роль строгого завуча в школе, и с этим она не могла не согласиться.

Когда выдавалось свободное время, я бралась читать книги: те, что приобрела у Глеба. Но не все подряд, а только самые интересные для меня фрагменты истории.

Не оставлял без своего внимания и заботы меня и отец. Он приглашал нас с детьми в гости, и мы приятно проводили время за настольными играми. Самыми увлекательными из них были «Тик-так-бум» и «Активити». Мишутка не участвовал в игре, потому что был ещё мал, но тоже веселился, наблюдая за тем, как мы передаём «бомбочку» по кругу, называя слова на определённый слог, или как изображаем что-то без слов.

Но вместе с ним мы играли в «Башню». В этой игре нужно было вытаскивать бруски и не разрушить всю конструкцию. У него это не получалось, но крах его не огорчал, а наоборот веселил. Это означало, что можно было построить башню заново, а ему строительство нравилось больше, чем сама игра.

Маша перестала запрыгивать к отцу на колени, как это случалось, когда она была маленькая, и не так часто встревала в наши с ним беседы. Но каждый раз, когда мы уходили от них или прощались где-нибудь на улице, она прижималась к нему, словно давала мне понять, что он остается с ней, и в этом ее преимущество передо мной. Я стала относиться к ней снисходительнее. В моей жизни произошла трагедия, и ревность на фоне нее стала ничтожной и пустой. Главное, что отец с нами, он любит нас обеих, и его любовь нельзя делить на части. Она одна – на всех.

Свой день рождения я провела как обычный день и гостей не собирала. Все понимали мое нежелание что-то праздновать и ограничились лишь телефонными звонками. Но мама все равно испекла мой любимый «Рыжик» и приготовила пару салатов. Мы скромно поужинали вчетвером, я задула свечку на торте и загадала желание. Мне хотелось, чтобы одна одиннадцатилетняя девочка, которая в этот день тоже не отмечала свой день рождения, однажды позвонила и снова впустила меня в свою жизнь. Сбудется оно или нет, я не знала, но надежда грела мое сердце и заставляла его биться быстрее. Я чувствовала ответственность за ее судьбу и судьбу ее сестер, и все больше проникалась ощущением, что у меня не двое детей, а шестеро, и все они нуждались во мне.

Мысли о Динаре не давали мне покоя до самого сна, и нет ничего удивительного, что ночью мне приснился кошмар. Я оказалась на той самой конюшне, где случился пожар. Вернее, на ее руинах. Я остро ощутила запах гари и дыма, словно пожар произошел несколько часов назад, и где-то до сих пор слышался треск горящего дерева. Но пламени не было. Огромными тенями надо мной склонились ветви деревьев, и я недоумевала, как они не пострадали, если были так близко к огню. Треск повторился, и я вдруг поняла, что это не треск огня, а чья-то безуспешная попытка выбраться из-под завала. Она сопровождалась слабым стоном, который доносился из-под земли. Мое сердце сковал страх, и в холодном поту я подошла к груде обугленных деревяшек. Боязливо спросила: «Кто здесь?» Но язык точно приклеился к небу и не пошевелился. Я открыла рот шире, пытаясь отодрать его от нёба, и увереннее повторила свой вопрос. Но вышло какое-то мычание, и не сумев совладать с голосом, я опустилась к обугленному завалу. Постучала костяшками пальцев по черной трухе и прислушалась к отклику.