Нина Петрова – Преступления фашизма в годы Великой Отечественной войны. Знать и помнить (страница 103)
Распрощавшись, мы тронулись. На выезде из станции Шаражд нас начали обстреливать, но на большой скорости мы проскочили, и путь наш был на город Эрчи. На переправе через Дунай, не доезжая до переправы километра три, дорога вся была забита транспортом, проехать невозможно. Я предложил раненым: «Будете терпеть, повезем по полям». – «Везите быстрее до переправы». И мы поехали по пахоте, по рвам, где по полю, в пригороде ломали машинами заборы. На машинах крик, визг. «Не обращай внимания, вези!» – и так мы добрались до пристани.
Начальник переправы приказал расстелить брезент и сгрузить раненых на землю, а машины убрать, ибо скоро рассвет. Раненые категорически отказались, потому что вся площадь была завалена ранеными. Два парома не успевали увозить их на ту сторону Дуная. Я и Смольков ушли от машин. Не прошло и полчаса, где-то с ночной темноты появилось два виллиса, на которых приехал командир Третьего Украинского фронта генерал армии Толбухин и охрана и прямо к парому. Подошли и мы к машинам. «Почему здесь машины стоят?» Под брезентами полно в белье раненых, (которых) мы перевезли со станции Шаражд.
Подбежал с докладом начальник переправы, затем доложил начальник госпиталя, что «эвакуируют госпиталь и раненых». На пароме в этот момент стояло две санитарные машины. Когда Толбухин приказал открыть их, там вместо раненых оказалось госпитальное имущество и полно девушек-медсестер, а раненые лежали на снегу. Начальнику переправы и начальнику госпиталя был прочитан Указ, и два выстрела отправили их на дно Дуная кормить рыбу.
То, что было, то и пишу. Машины с парома (были) сняты, девки разогнаны, и в течение часа не осталось ни одного раненого на земле, забрали и у нас с машин. И так мы распрощались с ранеными.
Дорогие товарищи раненые, мы не знали ваших фамилий, а вы наших. Но вас спасли и везли на машинах шофера 21 стрелковой дивизии Смольников И., Онищенко С. С., Киевской обл., Тетиевский р-н, с. Володарка.
Нам сообщили жители, что раненых (которых мы не смогли взять в машины) немцы сожгли, девушек изнасиловали, потом расстреляли, а врача как будто забрали с собой…
Напечатайте в своей газете эту правду…
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 15. Л. 18–21 об.
Я не помню фамилий и имен, зато помню хорошо их лица: старшего лейтенанта из Москвы, из Ленинграда. Они взяли меня воспитанником из Освенцима —10-летнего паренька. Кости, обтянутые кожей, если они живы, я бы хотел им сказать большое спасибо за мою жизнь.
С 1941 года по 1945 год моя фамилия была Сидоров Геннадий. Я бы еще хотел отблагодарить одного доброго врача, тоже не помню его фамилии, но зато они свои хорошие поступки должны помнить, если бы ни он, меня не было бы живым. Когда я отморозил ноги, после чего они у меня опухли и начали гнить с пальцев, я перестал ходить. Я мог только ползать, и то с трудом. Я понимал, что стоит эсэсовцам убить меня, неходячего пацана, который даже не мог сделать одного шага. И этот добрый человек вылечил меня, конечно, не без ножа ампутировал пальцы. Это было в лагере в Люблине. Я хотел бы его поздравить с нашей Победой, если он жив. Я помню – за неделю до нашего освобождения немцы почти всех этапом куда-то угнали. Остались те, кто не мог ходить, и те, кто смог спрятаться. А за сутки до прихода наших войск в лагерь, как бешеные псы, приехали эсэсовцы и построили всех оставшихся. Первыми приказали встать военнопленным. Они быстро завели их за барак и расстреляли возле оврага. После их ухода мы поспешили туда и стали смотреть; один из них застонал, его тут же вытащили из оврага и занесли в барак. Когда начали искать – куда его ранили, оказалось, пуля вскользь прошла по затылку. Он тогда оказался счастливей всех, потому что они обычно добивали, кто оказывался жив. Но им некогда было доводить свое кровожадное дело. Я знаю, что он остался жив при мне, а если он жив, то знай, что и твой расстрел помню, как и многое другое. Таких случаев было в лагере много.
Крематории поглощали тысячами невинных детей, стариков, матерей и здоровых мужчин. Они побоялись оставлять крематории и за неделю до нашего освобождения ночью взорвали. Конечно, подвигов в моем письме нет.
Я не знаю, стоило ли мне это писать? Можно было подробней, но некогда.
Ф. М-98. Оп. 3. Д. 18. Л. 193–194 об.
После короткого последнего допроса в Мюнхенском гестапо следователь с непомерно короткими ногами в гетрах и большим животом, прищурившись на солнечный свет в маленьком окне, как в амбразуре дота, коротко кинул – «Дахау».
Получив несколько подзатыльников в коридоре гестапо от охранников, пять человек, арестованных за саботаж и организацию побега из лагеря при заводе «Мессершмитт», бросили в закрытую тюремную машину. Решетчатая дверца машины захлопнулась со своеобразным щелчком. За дверцей на откидных стульях уселись два здоровенных гестаповца, застыв в позе, напоминающей лакеев в графской карете. Частые повороты и кратковременные задержки свидетельствовали о том, что машина движется по улицам города. Выехав за город, машина набрала скорость. Направление машины определить было невозможно, так как в машине окон не было. По дороге машина несколько раз останавливалась. Было слышно, как сопровождающий офицер что-то кому-то объяснял и показывал бумаги – видно, стоящим по дороге постам. Наконец, резко затормозив, машина остановилась.
Офицер ключом открыл дверцу, и арестованные, не успев опомниться, были выброшены охранниками из машины.
У двери небольшого двухэтажного грязно-зеленого дома, к которому подошла машина, расставив ноги на ширину плеч и заложив руки за спину, с автоматом на груди, стоял эсэсовец. Арестованные в сопровождении охранников и офицера подошли к двери дома. Офицер предъявил документы часовому. Тот, ни слова не говоря, указал на дверь. Через несколько минут арестованные были службой гестапо переданы администрации концлагеря Дахау, во главе которой стоял сам обер-палач Гиммлер. Охрану лагеря несли особо доверенные инквизиторы из войск СС.
Это было 8 августа 1942 года. В этот день у меня отобрали право не только называться человеком, но и право носить свое собственное имя. С этого времени я стал заключенным № 33 787 концлагеря Дахау.
Процедура санпропускника начиналась с того, что заключенного с его увеличенным номером фотографировали в нескольких позах и производилась опись наружных примет. Вещи и одежду забирали, а выдавали полосатую робу – штаны и куртку. На ноги давали колодки – подобие ткацких челноков.
В таком виде заключенный русский проходил первое знакомство с Петром Ивановичем или дядей Володей. Это были два русских переводчика-эмигранта, два старых белогвардейских офицера, два человека, ненавидящих все русское только за то, что революционная Россия в свое время вышвырнула их из русской земли, как пустую траву с поля. Первый по национальности был русский, второй армянин по фамилии Меансариан. Хотя они были и разными по национальности, но служили своим хозяевам-фашистам одинаково верно. За свое преданное лакейское отношение к гитлеризму дядя Володя впоследствии дослужился до старосты лагеря.
Мое первое «знакомство» с Петром Ивановичем произошло сразу же после выхода из бани. Группа заключенных на площади для проверок под крик и дубинку эсэсовца переносила с места на место камни, как я заметил, эта бесполезная работа повторялась несколько раз. Люди, вернее, ходячие полуживые скелеты буквально валились с ног. Дубинка эсэсовца то и дело плясала по головам и спинам заключенных. Я спросил у сопровождающего нас Петра Ивановича: «Что это значит?» И слово «значит» я уже договаривал на земле, сваленный хлестким ударом Петра Ивановича, который вдобавок обрушился на меня с отборной бранью. Разговаривать было запрещено.
Вновь прибывших отправляли в блок № 19 – карантинный барак для русских. Барак был разделен на 4 комнаты-штубы, набитые людьми, как селедкой. Трехэтажные нары были составлены в спальной комнате вплотную. Спали один на одном. Утром рано людей, истощенных и голодных, поднимал крик старшего комнаты (штубового) немца, который носился с бичом в руках и выгонял на двор. Получив пол-литра ячменного кофия и обогревшись им немного, заключенные в строю должны были стоять до самого обеда. В обед, получив литр капустного или брюквенного супа, должны в строю выстоять до вечера. Вечером пайка хлеба и пол-литра чаю проглатывалась в один миг. После ужина шли на вечернюю поверку.
Из карантинного блока ежедневно вызывали десятками людей на допросы, откуда или совсем не возвращались, или возвращались полуживыми. Часто, не выдерживая адских пыток, люди сходили с ума или бросались на огорожу из проволоки, по которой шел ток высокого напряжения. Побег из лагеря исключался. Проволочная ограда с током высокого напряжения, цементный трехметровый ров, из которого не выбраться, цементная трехметровая стена и, наконец, бетонированные трехэтажные вышки с установленными пулеметами – все это надежно охраняло лагерь. Изоляция от внешнего мира была полная. Не боясь, нацисты сюда упрятывали больших людей оккупированных государств: премьеров, президентов, министров. Несколько лет здесь томился в карцерной камере Эрнст Тельман. Голод, болезнь, изнурение работой, теснота, расстрелы и висельницы – все это уносило людские жизни сотнями. Крематорий, построенный за лагерем и созданный по последнему слову нацистской техники уничтожения, работал круглосуточно.