Нина Опалько – Я.Жизнь (страница 9)
В ее глазах мелькает странное выражение, которое журналист не может объяснить. Он уже думает, что Алиса откажет, но она соглашается:
– Дай мне пару минут, я найду.
Пока она ищет нужную сцену в архивах, Герман рассматривает ее лицо, и его озаряет: вот в чем кроется львиная доля ее шарма – в несовершенстве. Глаза не идеально синие, а с серым оттенком, лицо несимметрично, носик маленький, в россыпи светлых веснушек, губы полноваты. Среди идеальных людей она выделяется небрежной неидеальностью, натуральностью. Это делает ее уникальной. Он прекрасно знает, что ее бионик был воссоздан с настоящей внешности, а ведь еще тогда, в бум доступности пластических операций, она гордилась тем, что не поменяла в себе хирургическим путем ни единого миллиметра.
– Нашла, – говорит Алиса, – ты правда хочешь посмотреть прямо сейчас?
– Да, если ты не против.
– На твой страх и риск, Гер. Она неприятная. И сложная для восприятия.
Плевать. Сцена смерти – ключ ко всему, именно со смерти Алисы началась эпоха биоников. Разработками занимался ее отец, но тогда, во время расцвета популярности геропротекторов – инъекций, которые омолаживали и продлевали жизнь – в направление биоников никто не верил. Человечеству не нужны были ни роботы, ни бионические тела, всем хотелось обрести бессмертие в своем родном теле, да и вот же оно было, доступное, пусть и дорогое. До тех пор, пока отец Алисы не нашел способ переноса сознания из биологического мозга в бионический. У Германа был источник, который утверждал, что на самом деле способ переноса придумал не профессор, а тот самый хакер, который взломал iLife Алисы и занял ее сознание. Если это так, то парень совершил революцию дважды. Первый раз – когда доказал, что защита носимых айлайфов никуда не годится, и второй – когда дал жизнь бионическим телам.
Но все же Герман на всякий случай уточняет:
– В каком смысле сложная?
– Это мои воспоминания. О стриме. Ничего нового: те же погружения, что и сейчас, ты смотришь глазами другого человека. Но стрим ведется из моего тела другим человеком, а я большую часть записи присутствую там как сторонний наблюдатель. Ты будешь видеть мое тело, которое действует по чужой воле, но слышать мои собственные мысли. Это непросто переварить неподготовленному человеку.
– Я рискну. Показывай.
Алиса погружает его в просмотр. Мир переговорной меркнет.
Ночной город раскинулся под ногами. Не фигурально, буквально – Алиса стоит в круглой стеклянной конструкции, прикрепленной к крыше одного из небоскребов Нового Сити. Как мотылек в банке. Сходство усиливается белым развевающимся платьем. Босые ноги холодит стеклянное дно.
Алиса начинает говорить, и Герман понимает, что говорит не она. Тот, кто занял ее сознание. От странного ощущения кружится голова, голос-то ее:
– Привет, мои дорогие! Ну как вам вид, впечатляет? У вас есть время им насладиться, пока мы ждем тех, кто еще не подключился. Не бойтесь, долго томить не буду. Я же обещала, этот стрим станет последним. Если вы так решите. А вы решите, мои хорошие, ведь стоит слегка поскрести, как с вас спадает весь налет цивилизованности.
Она смеется, раскидывает руки, кружится над городом. Настоящая Алиса ежится от ужаса – она всегда боялась высоты, хотя и не раз стримила с безумных крыш.
– Чувствую, вы ждете от меня очередного безумства. Но сегодня будет интереснее – я предоставлю безумства вам. Вам ведь не привыкать, правда? Геропротекторы и без того превратили наш мир в сплошное сумасшествие. Кто из вас, как и я, отказался от детей ради того, чтобы подольше оставаться молодым? Кто находится над пропастью разорения и долговой тюрьмы из-за очередной инъекции? А кто только мечтает о том, чтобы вколоть себе эту дрянь? Думаете, я не знаю, как завидуют мне и таким, как я? Думаете, не получаю писем с угрозами?
Смех становится безумнее. Она приплясывает над вечерним городом, с неба стираются последние блики заката. Темнеет, холодает.
– Знаете, в чем секрет? В том, что большинство из вас умрет прежде, чем успеет заработать на бессмертие. А такие, как я, останутся. И будут вечность мозолить вам глаза своей красотой и бесстыдным счастьем. Хотите это остановить?
Алиса задыхается от гнева в чужом теле, но не может оторваться от стрима. На кону стоит жизнь Ника, ей придется досмотреть.
– Посмотрите, сколько людей сегодня здесь, со мной, вместо того, чтобы жить своей жизнью.
Она делает статистику видимой для подключенных к стриму. Цифра потрясающая – почти пятьдесят миллионов человек.
– Сейчас перед каждым из вас появится кнопка. Сразу нажимать не надо, она будет неактивна, пока не закончится обратный отсчет. Знаете, что она делает? Открывает люк подо мной. Не шучу. Любой из вас может решить: жить мне или нет. Люк откроется даже от одного нажатия.
– Нажатие гарантирует полную анонимность. Как только закончится обратный отсчет, на несколько секунд кнопка станет активной. Готовы использовать свой шанс?
Запускается обратный отсчет. На экране стрима появляется красная кнопка. Десять, девять, восемь…
Алису мутит. Зрение плывет, невыносимый шум в ушах.
Пять, четыре, три. Холодный ветер скользит по коже. Она больше не в квартире. Под ногами пропасть.
Алиса даже не успевает вскрикнуть. Стеклянный пол проваливается под ногами, руки скользят по стеклу, ищут опору, уступ, что угодно. Тщетно. Она летит вниз. У нормальных людей перед смертью проносится жизнь перед глазами. У Алисы – счетчик нажатий. На цифре в три миллиона она встречается с землей.
Герман вываливается из воспоминаний, задыхается от дикой боли.
– Я предупреждала, – строго говорит Алиса.
Показатели сердечного ритма зашкаливают, и ему приходится взять паузу, чтобы восстановиться. Потом он произносит:
– Теперь я понимаю твою охоту на ведьм. Если бы хакер сделал это со мной, я бы тоже решил извести их до последней особи. Но я не могу понять другого.
– Чего же?
– Как ты смогла простить людей.
– А кто тебе сказал, что я простила?
Она проговаривает это спокойно, почти безразлично. Но на Германа сваливается понимание. Все думают, что Алиса ведет человечество к светлому будущему от широты своей натуры, от высокой морали и идеологии, от веры в Человека разумного. Но нет. Нет, три тысячи раз «нет». Она всего лишь искореняет из нас тех людей, какими мы были. Шаг за шагом, методично и безжалостно.
Он смотрит в эти холодные серо-синие глаза и остро ощущает, что он младше ее не просто на сорок лет, а на сорок жизней. Ни один человек на Земле не назвал бы Германа трусом, все знают, что он и Кракену под брюхо залезет, если понадобится. Но Алису он боится. В этой маленькой рыжеволосой женщине живет десяток Кракенов.
Тяжелый вздох невольно вырывается из его груди. «Во что я, черт побери, ввязываюсь?».
– Завтра я пришлю к тебе свою группу для интервью. А ты подготовь мне подробные инструкции по нашему делу. Сколько тебе нужно людей, куда направить, какие планы снять. Максимум информации, который ты мне можешь дать.
– Спасибо, Гер, я знала, что на тебя можно положиться. Но если ты назовешь фильм в духе «Шокирующая история первого бионика на Земле» или «Вся правда о безграничном бионике», то я откушу тебе голову.
Герман с удовольствием смеется, думая про себя, что «безграничный бионик» – отличное описание единственного бионического тела, не имеющего ограничений по времени использования. Странный подарок от человечества – подарить бесплатное цифровое бессмертие одной из самых богатых женщин в мире.
Она обнимает его на прощание, и от ее тепла ток проходит по венам. Герман спешно откланивается и уходит из переговорки.
Алиса возвращается в свой кабинет, под неодобрительное ворчание систем бионика наливает себе бокал красного чилийского и тяжело откидывается в кресле. Она думает о предстоящем интервью – и в животе скручивается тугой узел страха. Сколько лет она бежала от публичности, вырывала ее из себя с корнем, избавлялась от нее, как от части своей натуры. Алиса была на виду с пеленок. Ее мать на третий день после рождения девочки начала снимать с ней видео и выкладывать на популярном ресурсе. Канал набирал обороты, и детство Алисы превратилось в съемочную площадку. В ее воспоминаниях мать всегда либо с мобильным телефоном, либо с камерой. Нет, малышка не жаловалась, она воспринимала свою реальность как единственно возможную, как настоящую жизнь. Она не обижалась, когда мама журила ее за испорченный дубль или за пятно на том платье, которое «я приготовила специально для съемки», научилась достойно вести себя в прямых эфирах и с шести лет общалась с подписчиками.
Да и на что было жаловаться, когда ее узнавали на улицах, забрасывали восторженными письмами, а в школе все завидовали. Она тогда была слишком юна и слишком глупа для того, чтобы понять, как ценно нормальное детство, здоровые отношения с матерью или хотя бы личное пространство. Только после смерти она поняла, как много упустила. Она росла в уникальной среде: ее отец и его брат были разработчиками мировой величины, ей бы больше общаться с ними, а не играть в «мамину звездочку».