Нина Линдт – Последний рыцарь короля (страница 11)

Чтобы немного разбавить впечатление от сероватой атмосферы города с его грязными улочками и запахом моря, смешанным с запахом помоев, разлитых порой прямо на улицах, Герцог, пока мы шли к собору, рассказывал про единственную, пожалуй, в то время достопримечательность Неаполя – собор Святого Януария, небесного покровителя города. Святой Януарий – мученик, пострадавший за веру Христову в 305 году. Герцог с каким-то необыкновенным удовольствием описал весь процесс казни Януария. Оказалось, святого было не так просто убить. Если верить легенде, римский император Диоклетиан приказал бросить его в очаг, который пылал в течение трех дней, но Януарий вышел оттуда целым и невредимым. Его бросили диким зверям, но они принялись лизать ему ноги.

– Крепкий орешек этот Януарий! – не выдержав, вставил Вадик.

– И тогда он был обезглавлен, – закончил перечисление мучений святого Герцог. – Как гласит предание, одна из благочестивых жен, присутствовавшая при казни, собрала в пузырек некоторое количество крови. С тех времен и берет начало этот необъяснимый феномен, а именно: свернувшийся сгусток вдруг «оживает» и переходит в жидкое состояние.

– Это невозможно, – вмешался в разговор Вадик. – Сразу видно, что вы не знаете элементарных физических и биологических процессов. Высохшая кровь не может перейти в жидкое состояние. Это всего лишь стремление человека к чуду, не более того. Сразу понятно, что в подобное могут верить только люди, живущие в XIII веке. В наше время ученые наверняка опровергли этот факт.

– А вот и нет! – возразил Герцог. – Напротив, даже в ваше время люди охотно верят в эти вещи. А научные исследования, на которые вы так уповаете, показали, что это настоящая человеческая кровь, имеющая все свойства крови живого человека. Это чудесное явление повторяется ежегодно 19 сентября в день мученической кончины святого.

– Такого быть не может, – продолжал упираться Вадик. – Сейчас столько современной аппаратуры, которая доказала, что многое из того, что считалось чудом, на самом деле было или подделкой, или физическим явлением, обусловленным специфическими условиями. Может, эту кровь чем-то разбавляют?

– Спектрографический анализ крови показал, что это настоящая артериальная человеческая кровь без всяческих химических или иных примесей, – смеясь, ответил Герцог, и на его лице на миг появилось злодейское выражение.

– Значит, это так и останется тайной, – чтобы прекратить споры, закончила Катя. – Многое на этой земле останется неразгаданным, даже если мы изобретем сверхточную аппаратуру.

Герцог почему-то пришел в восторг от такой мысли:

– Вы правы, Катрин, вы, несомненно, правы!!! Многое останется за завесой тайны, многое, если не все…

Войдя в собор, Герцог уверенно повел нас вперед, к скамьям, предназначавшимся для знати города. Я шла по проходу и чувствовала на себе взгляды сотен уже собравшихся на молебен людей. «Висконти», «донна Анна», «чудо» – доносилось до меня, и я вдруг осознала, что все будет далеко не так просто, как казалось.

– Будет лучше, если вы сперва преклоните колени перед алтарем, возблагодарите Бога за спасение, потом я помогу вам подняться и провожу до скамьи, – шепнул мне Герцог.

Я сделала все так, как он мне велел, и в тот момент, когда я преклонила колени и, сложив ладони вместе, зашептала одну из молитв, что выучила на латыни, людское море позади взволновалось. Краем глаза (я даже не поворачивала голову и делала вид, что молюсь) я увидела вышедшего поприветствовать паству священнослужителя, он увидел меня и сделал знак рукой, чтобы все замолчали. В абсолютной тишине я закончила молитву, перекрестилась и, оперевшись на руку Герцога, встала. Когда он помогал мне подняться, Герцог красивым и надменным движением отбросил с лица черные пряди волос и улыбнулся своей лукавой улыбкой, к которой я уже начинала привыкать. Под взглядами людей, в центре всеобщего внимания, я ощутила, как взмокла спина от страха и волнения. Но улыбка Герцога словно спрашивала, побоюсь я посмотреть им в лицо или нет. Я смело повернулась и с легкой улыбкой посмотрела в неф.

Я мало что поняла из обращения священника к пастве, но Герцог объяснил: он предлагал помолиться, чтобы крестовый поход французов увенчался успехом, так как Папа благословил эту смелую и отважную нацию на подвиг. Поскольку совсем недавно произошло чудо разжижения крови Святого Януария, то молились и ему, прося заступиться за короля Неаполитанского и короля Французского, которые, как оказалось, были братьями. Потом молились за неаполитанских воинов, ушедших в поход, и тех, кто собирается к ним присоединиться, и, наконец, в свете последних событий священник предложил помолиться и за меня, ведь донна Анна внесла большой вклад в строительство собора, и ее спасение можно считать большой милостью Господа ко всем тем, кто помогает Церкви.

– Вам стоит обратить внимание на того пожилого священника, что стоит возле читающего проповедь, это отец Джакомо, он поедет с нами и станет вашим духовным отцом, и ему вы будете исповедоваться.

– Что? – в ужасе спросила я. – Но вы не говорили, что придется исповедоваться!

– Придется. Что поделаешь, такова жизнь, – с долей издевки произнес Герцог. – Но вы не расстраивайтесь, донна, отец Джакомо вас очень любит и без труда простит все грехи. Он очень милый и общительный человек, кроме того, говорит на французском. Я не позволял ему вас проведать под предлогом, что вы можете переволноваться, увидев его, так что если он подойдет, потрудитесь изобразить легкое волнение, радость, слезы – они это любят… Ну, и представить ему своих друзей, поскольку всем вам придется часто общаться. Отец Джакомо нам очень нужен, – таинственно добавил Герцог, – он может оказаться полезным.

Все произошло так, как он и предупреждал. После мессы, когда все начали расходиться, к нашей скамье подошел отец Джакомо. Я поднялась навстречу и опустилась перед ним на колени, целуя ему руки, неожиданно и очень к месту растрогавшись от неопривычных для меня действий, даже смогла пролить слезу, что привело отца Джакомо в умиление. Он поднял меня и по-отечески тепло расцеловал. Кажется, он действительно любил донну Анну, и на мгновение мне стало стыдно за весь этот спектакль, который я только что разыграла.

– Простите, святой отец, – вдруг вырвалось у меня, – ибо я согрешила.

– В чем же твой проступок, дочь моя? – ласково спросил отец Джакомо, и я прикусила себе язык. Зачем я вообще произнесла эту глупую фразу? Но слово не воробей, посему пришлось отпустить ему вдогонку еще пару птиц.

– Клементина погибла, спасая меня, – ляпнула я первое, что пришло в голову. – Я виновата в ее гибели.

– Пусть это не тревожит тебя, Анна, ты не виновата. На то была воля Бога, нашего Господа, который решил, что ты должна жить дальше, чтобы продолжить служение Богу на земле, в то время как сестра будет молиться за тебя на небесах.

Отец Джакомо был одним из тех, кого я называю добрыми старичками: седой, маленький, худенький, но крепкий, с добрыми морщинками и усталыми, лучистыми глазами. Его седые брови торчали пучками в разные стороны, похожие на двух ежиков. В целом он был очень душевным, нежным человеком, к которому я довольно быстро привязалась. Отец Джакомо не был похож на большинство средневековых людей, которые погрязли в страхе перед смертным грехом, мучениями после смерти, не был таким негибким и холодным, какими были остальные. Он словно смотрел вперед и видел только хорошее, искал хорошее в людях. Он был на шаг впереди остальных пастырей, потому что не запугивал и не угрожал, не требовал, а советовал и предлагал. Я очень скоро поняла, насколько мудро поступил Герцог, взяв его с нами в поездку, – если бы вместо отца Джакомо меня исповедовал кто-нибудь другой, я бы прослыла скорее еретичкой, чем благочестивой донной.

По заданию Герцога я часто приглашала отца Джакомо на прогулки, и мы гуляли по городу вдвоем: он, прячущий руки в рукава своей коричневой скромной рясы, подпоясанной поясом, и я, одетая по последней моде XIII века, с длинным шлейфом и ненавистным мне головным убором, в котором больше была похожа на монашку. Герцог однажды сказал, что такие головные уборы действительно станут впоследствии носить только монашки и дамы в трауре и что называться они будут манишками. Пока же я была вынуждена носить это покрывало чуть ли не каждый день, и самое неприятное было то, что волосы под ним очень быстро сваливались и становились грязными. Мыться нам с Катей приходилось в чанах, а в комнате, предназначенной для этой процедуры, не было камина, и поэтому приятных ощущений это не доставляло. Оставалось только мечтать, что когда я вернусь домой, обязательно приму теплую ванну и вымоюсь с удовольствием, по-настоящему, а не урывками. Еще более смешным оказалось знакомство с так называемыми ночными вазами, в обиходе – горшками. Вот уж не предполагала, что, став студенткой, считая себя взрослой девушкой, я окажусь в ситуации, когда горшок станет моим постоянным спутником! Первые дни мы чувствовали себя детьми, потом – отсталым народом, потом уж и вовсе ничего не чувствовали, ибо человеку свойственно ко всему привыкать. Именно по этому поводу Вадик, когда мы наблюдали торжественный вынос ночных ваз из наших комнат, продекламировал: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она».