Нина Левина – Дзюдо и кино. Жизнь напролом. Мемуары в рассказах (страница 2)

– Куда вы меня везёте? – сделал я попытку получить хоть какую-то информацию.

– Скоро узнаешь, – прозвучал краткий ответ, и больше никто из нас за всю дорогу не проронил ни слова.

«Неужели светит мне Колыма? Бедная мама, она не переживёт! Что же я сделал? И когда успел? Мамочка, прости меня!» – Мысли, одна горше другой, проносились у меня в голове.

Наконец, к моему удивлению, машина остановилась возле здания ЦК Компартии Украины на Печерске. Мужчины вышли из машины, и я проследовал вместе с ними внутрь здания. Дежурный офицер охраны войск КГБ на входе вскочил при виде моих спутников и слегка вытянулся. Мужчины, не задерживаясь и не предъявляя документы, прошли мимо него, на ходу бросив:

– Этот с нами!

Дальше мы проходили мимо каких-то кабинетов, поднимались по этажам. Всё это время я шёл, как неживой, в голове клубился туман от непонимания ситуации – зачем меня сюда привезли, почему ведут под конвоем, что меня ждёт и, главное, куда я отсюда выйду? Наконец, дверь одного из кабинетов распахнулась, и меня впустили внутрь.

– Сергей Рак. Доставлен в целости и сохранности. Как говорится, получите и распишитесь! – отрапортовал один из моих сопровождающих женщине-секретарше, сидящей за небольшим столом.

Женщина взглянула на меня и приветливо улыбнулась, как старому знакомому:

– А-а, Серёжа! Проходи, располагайся удобнее! – Взглядом она показала на небольшой кожаный диванчик, стоявший тут же в кабинете. – Чаю хочешь?

Я отрицательно помотал головой, ещё не совсем придя в себя от неожиданно доброжелательного приёма. Одно было понятно – Колымы пока не будет, перед Колымой чаю не предлагают. Я оглянулся на дверь – она снова была закрыта, а моих сопровождающих и след простыл.

– Подожди, пожалуйста, несколько минут, – попросила меня женщина.

– Хорошо, я не спешу, – попытался я неловко сострить, разлепив ссохшиеся губы.

Через несколько минут на столе зазвонил телефон. Секретарша сняла трубку, выслушала указание, а потом подошла к большой массивной двери, ведущей в другой кабинет, распахнула её передо мной и сказала:

– Входи, Серёжа!

И я вошёл на негнущихся ногах. Навстречу мне по просторному кабинету шёл невысокий худощавый мужчина средних лет в строгом костюме и приветливо улыбался.

– Здравствуй, Сергей! – Мужчина пожал мою руку. – Меня зовут Александр Григорьевич Прохоренко. Я отец Володи. Того самого, которому ты недавно дал в лоб.

При этих словах сердце моё ухнуло вниз. «Нет, всё-таки Колыма», – с тоской подумал я, вяло отвечая на рукопожатие.

– Очень рад с тобой познакомиться, – продолжал Александр Григорьевич. – Володя от тебя просто в восторге! Да ты присаживайся, у меня к тебе есть очень серьёзный разговор. – Он жестом указал мне на кресло, стоящее возле стола.

Я уселся в кресло, а Александр Григорьевич расположился в соседнем, предварительно попросив секретаршу принести нам чаю. Напряжение спало, и я слегка расслабился, приготовившись выслушать Володиного отца.

– У меня, Сергей, два сына, – начал он, после того, как нам были поданы чашки с чаем и какие-то конфеты с печеньем. – Володя – младший. За старшего сына я совершенно спокоен, он окончил институт и сейчас работает. А вот Володя меня сильно тревожит. Парень он неплохой, добрый, даже слишком по отношению к некоторым своим приятелям, и совершенно безалаберный. К учёбе относится несерьёзно. Ты, наверное, знаешь, что на втором курсе он задержался на второй год?

Я кивнул, а он продолжал:

– А ведь вполне способный мальчишка. Но на него сильное влияние оказывают разные компании и мешают взяться за ум. Вот у меня и будет к тебе просьба, Серёжа, взять над Володей шефство…

При этих словах я чуть не поперхнулся чаем и с удивлением уставился на Александра Григорьевича.

– Мне?! Над вашим сыном?!

– Да, Серёжа, над моим сыном Володей. – Прохоренко спокойно смотрел мне в глаза. – Очень прошу тебя. Ты ведь комсомолец?

– Конечно!

– Можешь считать это ответственным комсомольским заданием. Мне известно, что Володя уже неделю ходит к тебе на тренировки. Я навёл справки и знаю, что ты характеризуешься везде с положительной стороны. И главное, Володя тебя уважает, а значит, ты именно тот человек, который сможет влиять на него. – Александр Григорьевич замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

Надо отдать должное Володиному отцу – он говорил со мной совершенно откровенно, по-дружески, чем сразу же завоевал моё доверие и желание помочь ему. С одной стороны, я уже собирался «шефствовать» над Володей, но с другой стороны понимал всю ответственность. А ведь я сам был ещё мальчишкой! Справлюсь ли? Александр Григорьевич словно прочитал мои мысли:

– Не переживай, ты не будешь один. Со своей стороны буду оказывать тебе всяческую помощь. Я ведь понимаю – у тебя своя жизнь, к которой ты относишься ответственно – спорт, соревнования, целеустремлённость. Мне нужен рядом с Володей такой человек, как ты, чтобы и он начал к чему-то стремиться. Так что? Договорились?

– Я постараюсь, Александр Григорьевич! – Мы крепко пожали друг другу руки.

Из здания ЦК я не вышел, а выпорхнул на крыльях гордости и поспешил домой. Ну и день сегодня! Такой большой человек попросил меня, студента второкурсника, взять шефство над его сыном! Ну, Володька, держись! Я Александру Григорьевичу пообещал человека из тебя сделать! Я невольно рассмеялся, вспомнив, как трясся от страха и собирался на Колыму! А отец Прохоренко, которым меня так пугали пару недель назад, оказался очень дружелюбным и приятным в общении человеком. Вот ни капельки я не чувствовал себя ниже его по статусу, пока мы разговаривали. Или это он не дал мне почувствовать… Внезапно я остановился и задумался – а ведь судьба снова преподнесла мне интересное знакомство. Через Володю – с Александром Прохоренко, далеко не последним человеком в партийной верхушке. Его даже называли правой рукой самого Петра Шелеста. Интересно то, что за несколько лет до этого события судьба свела меня с родным братом Петра – Дмитрием Ефимовичем Шелестом.

Уроки от пролетариев и Дмитрий Ефимович Шелест

После седьмого класса я наотрез отказался продолжать учёбу в школе. Мама плакала, умоляла, грозила мне – всё было напрасно. Я твёрдо решил, что пора начинать самостоятельную жизнь, и направил стопы в ПТУ. Честно говоря, в школьных науках, а особенно в математических, я был не силён, надоело получать «шайбы» в школе и выволочки от матери, и уж очень меня прельстила стипендия – целых двадцать три рублика, которую обещали выплачивать в училище. Что ж, мама поплакала, но смирилась – в то время я был на редкость упрям и мог легко составить конкуренцию одному известному вьючному животному.

Взяли меня на обучение токарем. Первого сентября нам объявили, что в классах ещё не закончился ремонт, а потому начнём сразу с работы учениками в цехах. Каждый день в восемь утра я стоял возле станка и терпеливо обучался процессу вытачивания деталей строго по чертежу. Процесс мне, надо честно признать, совсем не понравился. К концу дня я был весь чумазый, в смазке и стружках, а мама с детства прививала мне любовь к чистоте и порядку. После обучения в цеху я мчался на уроки в вечернюю школу, так как пообещал маме, что не остановлюсь на ПТУ, а буду стараться поступить в институт. А после уроков спешил на тренировки ибо без спорта не представлял свою жизнь. Вот так началось моё вхождение во взрослую жизнь. Крутился словно белка в колесе! Через месяц такой напряжённой деятельности я страшно устал, был зол на всех, а ремонт в классах всё никак не заканчивался. Зато я научился неплохо ориентироваться в чертежах и мог самостоятельно выточить простейшие детали.

В один прекрасный день мой наставник, вечно хмурый здоровенный дядька средних лет, поручил мне целую смену точить какую-то простую деталь цилиндрической формы. Я внимательно изучил чертёж, настроил станок и всю смену старательно работал, высунув язык от усердия. Я наточил целый ящик этих деталей, когда ко мне подошёл наставник. Он взял несколько цилиндров, измерил их и, выпучив глаза и брызгая слюной, обрушился на меня трёхэтажным матом. Из этой лавины непечатных выражений я с трудом смог выловить несколько литературных слов, из которых стало понятно, что наточен целый ящик брака. Я, конечно же, возмутился, так как всё делал в точности по чертежу. Безуспешно попытался прорваться сквозь поток брани и объяснить ему, что всё делал правильно, потом ткнул чертежом наставнику в лицо, чем привёл его в неописуемое бешенство. Он схватил чертёж, порвал его у меня на глазах и продолжил свои «поучения».

В этот момент я перестал управлять собой. Обострённое чувство справедливости, усталость последнего месяца и наползающая на сознание тень холодной ярости помутили мой разум. Я схватил лежащий рядом молоток и полез в драку, размахивая этим тяжёлым орудием производства, прямо к ненавистному лицу наставника. Что тут началось! Сбежались токари со всего цеха, несколько человек скрутили меня, отобрав молоток. Меня колотили со всех сторон, а потом вышвырнули в раздевалку и сказали, чтоб духу моего больше не было на этом заводе!

Я плакал, размазывая грязные слёзы по щекам. В этот момент пионер, будущий комсомолец, возненавидел дерущийся и ругающийся пролетариат аж до печёнок! Нет! Всё, что угодно, но только не пролетарии! Я поклялся на всю жизнь никогда больше не идти в рабочие! Хватит с меня этой грязи, ругани и несправедливости! Собрал свои вещи и бегом, зарёванный, помчался домой. Там я бросился маме в ножки и умолял её помочь вернуться в школу. Какими сладостными мне казались теперь двойки по математике! Мама успокаивала, как могла, но в душе ликовала – её упрямый сын на собственной шкуре понял, что надо учиться.