Нина Лакур – Замри (страница 42)

– А что будешь изучать?

– Понятия не имею, – сказала я.

– Тебе ведь нравится английский?

– Да, – сказала я, – но я просто люблю читать.

– Еще ты любишь искусство.

– Да, – сказала я. – Я люблю искусство.

– Значит, искусство.

– Ладно.

– Может, у тебя будет своя выставка.

– Или я просто буду много ходить по галереям.

– Ты будешь великолепна, – сказала Ингрид. – Может, станешь преподавать что-нибудь, и на тебя будут западать ученики.

Я улыбнулась. Повернулась к ней.

– А ты?

Она пожала плечами.

– Да так. Буду путешествовать, фотографировать.

– А университет?

Я смотрела на нее, ожидая ответа. Если в ее лице и было сомнение, я его не заметила.

Наконец она сказала:

– Куда ты, туда и я.

Я шлепнула ей на колени учебник по биологии.

– Если мы вообще куда-нибудь поступим.

Она рассмеялась, и я рассмеялась тоже, и я почти не слушала ее, не думала: «Я слышу ее смех в последний раз».

– Поступим, куда денемся, – сказала она. – Будет здорово. И у тебя все сложится хорошо.

И в какой-то момент, когда она собралась уходить, я отвернулась, и она сунула мне под кровать свой дневник, а я, наверное, думала о какой-нибудь ерунде, не подозревая, что меня ждет.

Я еще долго сижу на месте сноса. Рабочий с лентой уходит, и остальные тоже, увозя с собой части огромной машины и останки кинотеатра, пока не остается только солнечный свет, пыль и пустой, гладкий участок.

Это не тот счастливый финал, о котором мечтали мы с Ингрид, но это часть того, что я должна пережить. То, как меняется жизнь. Как исчезают люди и вещи. То, как они неожиданно появляются и становятся тебе дороги.

Я встаю, расстегиваю рюкзак. Достаю штатив и выстраиваю снимок: опустевшая улица. Вдалеке – незастроенные холмы Лос-Серроса. Пыль прошлого мерцает, оседая на гравии. Я настраиваю фокус на точку в нескольких футах от того места, где стою.

Я выставляю таймер и встаю перед камерой.

Я поворачиваюсь лицом к объективу и отступаю назад, пока не дохожу до нужной точки – достаточно близко, чтобы занимать бо́льшую часть кадра, достаточно далеко, чтобы поместиться в нем целиком. Таймер ускоряется – фотоаппарат готовится сделать снимок, – и я, выпрямившись, делаю глубокий вдох и выдыхаю, когда тиканье таймера обрывается. Я замираю. Я почти чувствую, как открывается затвор, пленка уплотняется, поглощает свет, и на ней появляюсь я.

Так я выгляжу: мне почти семнадцать лет, я стою на гравии посреди пустой улицы, опустив руки по швам. Прямые каштановые волосы до лопаток, которые год не видели ножниц и секутся на концах. Дюжина мелких веснушек на переносице – привет из детства. Острые локти и коленки, сильные руки, привыкшие к нагрузкам. Из-под белого топа торчат белые бретельки лифчика, джинсы грязные после целого дня в пыли. Маленький рот – ни блеска для губ, ни улыбки. Широко распахнутые, слегка удивленные карие глаза – ясные, несмотря на череду бессонных ночей. И выражение, которое сложно описать одним словом: отчасти ожидание, отчасти грусть, отчасти надежда.

Благодарности

Мне очень повезло: я знаю так много прекрасных людей, что перечислить их всех не хватит места. Я невероятно признательна всем вам за то, что вы наполняете мою жизнью теплом и любовью.

Моей маме, Деборе Хоуви-Лакур, и папе, Жаку Лакуру (он не пират и не математик, как можно было подумать): мне не хватит жизни, чтобы перечислить все, за что я вам благодарна. Буду краткой: спасибо за то, что всегда в меня верили. Моему младшему брату, Жюлю Лакуру: спасибо за то, что ты такой классный и всегда умеешь меня рассмешить. Моим дедушке и бабушке, Джозефу и Элизабет Лакур: спасибо за вашу безусловную любовь – и за то, что объяснили мне теорию относительности.

Шерри и Хэлу Строблам – спасибо вам за вашу любовь и великодушие. Мне очень повезло – по многим причинам – быть вашей невесткой.

Моему редактору, Джулии Страусс-Габель: спасибо за то, что помогла подчеркнуть лучшее в этом романе и в процессе работы над ним научила меня многим вещам. Всем в Dutton: спасибо, что так хлопотали над этой книгой. Моему прекрасному агенту, Саре Кроу: ты невероятно облегчила мне жизнь.

Джессике Джейкобс, одной из первых читательниц этой книги: спасибо за непоколебимую веру в то, что ворох разрозненных отрывков когда-нибудь превратится в роман, и за мудрые советы и поддержку на всех этапах этого пути. Ванессе Микале, Рейчел Муравски, Эвану Прикко и Эли Харрис: спасибо за ценные мысли, помощь и дружбу. Эрику Леви: без тебя я бы так и не решилась написать литературному агенту. Шарлотте Рибар и Софи Смайер: читать ваши комментарии было огромным удовольствием, и они помогли мне куда больше, чем вы можете себе представить. Мэнди Харрис: спасибо за то, что подготовила рукопись к выходу в свет. Мие Нолтинг: спасибо за океан творческой энергии, которую ты вложила в эту книгу еще до того, как мы подписали контракт. Моей лучшей подруге, Аманде Крампф: спасибо за то, что еще со школы была моей верной сообщницей. Я безумно рада, что мы познакомились на той остановке.

Моим учителям от начальной школы и до выпускных классов: вы вложили в меня столько труда – и вы прекрасны. Особая благодарность Джорджу Хегарти, доктору Рут Сэкстон и Ли Июнь. Кэтрин Райсс: спасибо, что рассказали мне о детской литературе, за ваши мысли и поддержку в написании этой книги. И конечно, Изабель: спасибо тебе за первое письмо от поклонницы, которое я получила.

И наконец, Кристин Стробл. Спасибо за то, что прочла каждое слово каждого черновика и за то, что плакала в правильных местах. Но больше всего я благодарна тебе за то, что ты делаешь меня такой счастливой. Без тебя не было бы этой книги.

От автора

«Не то чтобы это была моя трагедия», – говорила я.

Но я ошибалась.

Я училась в девятом классе, и со мной учился один мальчик.

Шел урок искусства. Мы стояли у соседних мольбертов в фартуках и держали кисти между пальцев, заляпанных краской. В ушах у нас были наушники, а громоздкие плееры лежали рядом на стульях. Учительница что-то сказала, и мы поставили на паузу песни, которые слушали.

Я не помню, что именно она сказала – вряд ли что-то важное, – но я помню, что, когда она закончила, мальчик повернулся ко мне.

– Мне нравится твоя картина, – сказал он.

Я взглянула на свои аккуратные линии, перевела взгляд на его яркие широкие мазки.

– А мне твоя, – сказала я.

Мы улыбнулись друг другу.

Я – застенчиво. Он – мягко, по-доброму. А потом мы нажали на play на своих плеерах и молча продолжили рисовать.

Нет, не так.

Я училась в девятом классе и знала одного мальчика. Его звали Скотт.

Это был милый худощавый парень с блестящими черными волосами, полными губами и большими карими глазами. Его фамилия стояла рядом с моей по алфавиту, поэтому мы часто сидели рядом, и я была этому рада.

По утрам мы ходили в школу вместе со своими одноклассниками. Мы конспектировали, репетировали театральные постановки, рисовали, готовились по ночам к тестам и наматывали круги на стадионе. Мы постигали тайны взросления, как умели, но нам было всего четырнадцать, и у нас впереди была вся жизнь.

Однажды Скотт повернулся ко мне на уроке искусства, улыбнулся и сказал: «Мне нравится твоя картина», а я ответила: «А мне твоя», а потом мы нажали на play на своих плеерах и продолжили рисовать, каждый в своем мире.

Нас, девятиклассников, в старшей школе было двести человек. Мы украдкой разглядывали старшеклассников на залитой солнцем трибуне стадиона. Мы покупали в столовой пиццу в картонных коробках и пили из банок вишневую кока-колу. Мы обменивались записками. Мы сплетничали, утешали друг друга, страдали от неразделенной любви и первых поцелуев. Рыдали в кабинках туалета. Громко смеялись. Надеялись, что нас заметят. Беспокоились, что совершили ошибку. Точили карандаши на математике, переодевались в раздевалке и ждали на автобусных остановках.

Мы делали все это день за днем, а одним мартовским утром узнали, что Скотт умер.

– Ночью он покончил с собой.

Я не помню, кто это сказал. Я села в автобус вместе с лучшей подругой. Все вокруг обсуждали Скотта – только мы с ней молчали.

– Мне кажется, это розыгрыш, – сказала я.

Она ничего не ответила.

Мы приехали в школу, и Скотта там не было. В следующий раз я увидела его уже на похоронах, когда вышла вперед с остальными, чтобы проститься с ним. Я никогда раньше не бывала на похоронах; я не знала, что у меня был выбор. Если бы я знала, то осталась бы сидеть. Я бы закрыла глаза и представила его добрую, открытую улыбку – я бы вспомнила, как он улыбался мне, сидя за соседней партой.

Но в то утро, в автобусе, я этого еще не знала. Мы приехали в школу, и я в надежде увидеть его принялась искать в толпе его темную макушку. Я не помню, в какой момент о его смерти объявили официально, – возможно, к тому времени я уже смирилась с правдой.

Но я помню, как сидела в тот день на математике. Учитель с потерянным взглядом севшим голосом пытался продолжить вчерашнюю тему. Кто-то начал плакать. Потом еще кто-то. И еще. Наконец он взял со стола коробку бумажных платков и сказал, что, если нам нужно время, мы можем выйти подышать. И мы вышли – человек семь или восемь. Мы плакали и не знали, что сказать. Мы сидели вместе в коридоре и передавали друг другу коробку с платками.