Нина Лакур – Замри (страница 36)
Дилан садится на пол, скрестив ноги, и кладет руки на колени ладонями вверх.
– У меня был брат, – говорит она. – Его звали Дэнни. Помнишь фотографию в моей комнате? Ты еще сказала, что она тебе нравится. Так вот это он.
Я помню, но просто киваю, ничего не говоря.
– Когда мне было одиннадцать, а ему три, он серьезно заболел.
Дилан замолкает. Смотрит на свои пустые ладони. Она молчит, пока к ней не возвращается способность дышать ровно. На ней топ с коротким рукавом, и я вижу, как вздулись вены у нее на руках. Ее глаза кажутся огромными, гораздо зеленее, чем обычно.
Продолжает она так тихо, что я с трудом ее слышу.
– Мы пытались, – говорит она. – Перепробовали все. К концу он ужасно ослаб.
Я больше не могу на нее смотреть, поэтому разглядываю ковер. Я помню его фотографию над ее столом и помню, как спросила про снимок, но я не помню, что именно сказала. Мне тяжело признать, что я не заметила, насколько они похожи, что не удивилась, когда она сменила тему.
– Дилан… – начинаю я. Я не знаю, что говорить дальше, но знаю, что должна сказать хоть что-нибудь. – Тебе, наверное… – пробую я, но Дилан мотает головой, и я замолкаю.
– Когда это случилось, мы все чувствовали ужасное одиночество. Я была абсолютно уверена, что родители не понимают, что́ я чувствую, а мама думала, что папа не представляет, насколько ей тяжело, потому что он продолжал каждый день ходить на работу. Папа думал, что мама даже не догадывается, каково отцу потерять сына. Им пришлось разойтись на год, прежде чем они смогли осознать свою боль.
Я лежу на краю кровати и смотрю на нее. Хочется взять ее за руку, как она брала меня. Я тянусь к ней, но она отшатывается – едва заметно, но этого достаточно, чтобы понять, что ей не нужны утешения.
Я сажусь.
– Расскажи мне три вещи про него.
Она удивленно поднимает на меня глаза, но отвечает не задумываясь:
– Он любил гонять голубей. Когда он называл буквы алфавита, то путал Б и Д. Он говорил: «А, Д, В, Г, Б, Е».
Я улыбаюсь и жду продолжения. Проходит минута.
– Еще одну.
– У него были очень сильные ручонки, – говорит Дилан. – Он обнимал меня за шею так крепко, что становилось больно.
За окном быстро темнеет. Дилан, задрав голову, смотрит в потолок. Ее лицо отливает синевой.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – говорит она. – Поверь. Но ты не единственная, кто горюет по Ингрид.
Она сидит еще минуту, и я начинаю думать, что она скажет что-то еще. Но она просто забирается на мою кровать и обнимает меня – неловко и крепко, так, что я не могу пошевелиться, обнять ее в ответ. Она застает меня врасплох. Вышибает из меня воздух. Потом отпускает меня, спускается по лестнице и выходит из дома.
Я еще долго сижу не шевелясь. Я до сих пор чувствую силу ее объятия. Снизу доносятся звуки: родители разговаривают, чистят зубы, открывают ящики. Я расстегиваю рюкзак и вынимаю дневник Ингрид. Кладу его на стол. Позднее, когда родители уже спят, я подхожу к окну и выглядываю. На свою машину. На небо.
В голову приходит идея. Я жду утра.
Во мне зарождается надежда. В восемь утра я открываю стеклянную раздвижную дверь и выскальзываю на террасу, предварительно оставив у кофемашины записку, в которой объяснила родителям, что собираюсь сделать. В руке у меня увесистый рюкзак с вещами, которые могут мне сегодня понадобиться. Я прохожу мимо последней стопки досок, мимо ящиков с желтыми цветами, мимо начинающих краснеть помидоров.
Когда я сажусь в машину, искусственный мех на водительском кресле мягко обнимает мне ноги. На мне юбка, которую я не надевала год: в зеленую и желтую клетку, открывающая бледные острые колени. Я завожу машину и вспоминаю пальцы Тейлора на моих бедрах. Что-то екает у меня в животе. Это приятное чувство.
Я переключаюсь на первую скорость и тихо выезжаю на улицу. Я не хочу будить родителей в единственное утро, когда они могут выспаться.
Хотя мне нравится кассета Дэйви, мне хочется чего-то нового, поэтому на светофоре по дороге к шоссе я переключаю радио в поисках подходящей музыки. Помехи сменяются разговорами, разговоры – слащавой песней про любовь, песня – проповедью священника, чей голос скрежещет, как щебенка, и наконец я слышу песню, которая мне нравится, – идеальную утреннюю песню. Я опускаю окна, выкручиваю громкость и подпеваю, проезжая по сонным улицам.
Я сворачиваю налево, к выезду на шоссе, разгоняюсь, переключаюсь на пятую скорость. Сперва на шоссе почти пусто, но по мере того, как я удаляюсь от пригорода, машин становится больше. Я заглядываю в их окна и гадаю, куда едут эти люди.
Китаец на «лексусе» – едет в офис в субботу? Я представляю, как дочь говорит ему: «Папа, ты слишком много работаешь». Я поглядываю на его лицо; он выглядит совершенно умиротворенно. Наверное, работа ему нравится. А вот пожилая женщина, скрючившись над рулем, держится за него обеими руками – наверное, едет на завтрак со своими подружками из клуба вязальщиц и думает: «Сегодня закончу первый рукав мужниного свитера».
Дальше дорога платная, и, приближаясь к пункту оплаты, я крепче сжимаю руль и пытаюсь отогнать панику. Я собираюсь впервые проехать по мосту, и сейчас это представляется чем-то вроде полета с обрыва. Сотрудник пункта пританцовывает в наушниках. Я протягиваю ему десятку, он возвращает мне сдачу, и с этого момента я сама по себе. Мне предстоит влиться в неиссякаемый поток машин, и у меня вырывается вскрик чистого ужаса, но каким-то чудом у меня все получается. А дальше происходит совершенно жуткий, но, возможно, самый вдохновляющий момент в моей жизни.
Я бывала на мосту много раз, но никогда не испытывала ничего подобного. Земля обрывается подо мной. По обе стороны плещется вода, а несколько лодок вдалеке выглядят такими крошечными, словно кто-то рассыпал по заливу игрушки. Надо мной тянутся мощные тросы, поддерживающие мост. А еще выше – небо. Поднимается ветер, и я, вцепившись в руль, выправляю машину. Приближается Трежер-Айленд, и я снова еду по земле, а потом Трежер-Айленд превращается в точку в зеркале заднего вида, и я снова над водой, а впереди показывается город, полный возможностей.
Я съезжаю на Дюбос-стрит, потом поворачиваю налево и достаю карту, которую распечатала утром. За окном сменяют друг друга незнакомые улицы. Указания на карте ведут меня другой дорогой – не той, что мы с Дилан шли пару месяцев назад, но я следую им в точности и скоро нахожу местечко на парковке и заглушаю двигатель.
Я бросаю несколько монет в парковочный автомат и захожу в стеклянную дверь «Копировальных услуг».
Мэдди замечает меня первой и окликает из-за прилавка. Я облегченно улыбаюсь – я не знала наверняка, что сегодня ее смена. Она заканчивает обслуживать покупателя, а я жду ее в углу магазина: не уверена, можно ли ей болтать с друзьями на рабочем месте. Я не хочу, чтобы у нее были проблемы с руководством. Но, едва закончив разговор, она подскакивает ко мне в своем фартуке и крепко обнимает.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он с любопытством, склоняя голову набок.
– Мне нужны копировальные услуги, – закатываю я глаза.
Мэдди смеется.
– В Лос-Серросе нет копицентров?
Я достаю из рюкзака дневник Ингрид.
– Мне нужно снять несколько копий.
Мэдди берет у меня дневник. Не знаю, рассказывала ли ей про него Дилан, или обложка ничего ей не говорит. Но она держит дневник в одной руке, а вторую кладет мне на плечо.
– Без проблем.
Секунду она о чем-то размышляет.
– Я спрошу менеджера, можно ли тебе воспользоваться задней комнатой. Там мы работаем над крупными заказами, и никто не будет тебя отвлекать.
В окна льется солнечный свет, негромко играет музыка, женщина с татуировками на обеих руках использует один из принтеров, беловолосый парень с кольцами на пальцах разложил бумаги по столу. Между ними, напротив большой стеклянной витрины, стоит свободный копировальный аппарат и рабочий стол.
– Спасибо, – говорю я, – но мне и здесь хорошо.
– Как знаешь, – кивает Мэдди. – Давай я тебе все покажу.
Она подводит меня к стеллажу с бумагой.
– Вот эта будет в самый раз, – говорит она и снимает с верхней полки пачку. – Очень хорошее качество. Пощупай.
Бумага слегка шероховатая на ощупь, плотнее обычной.
– Она, конечно, дороговата, – шепчет Мэдди, – но ты можешь использовать мою скидку.
Я оглядываюсь по сторонам в поисках менеджера, но нас окружают молодые открытые люди.
– Спасибо, – шепчу я в ответ.
У аппарата я вдыхаю запах чернил и бумаги.
Мэдди показывает мне, как выставить нужные настройки, и, убедившись, что я освоилась, возвращается за прилавок.
За окном ходят люди с колясками, собаками, стаканами кофе. У дверей ресторана расслабленно стоят несколько парочек. Я открываю дневник Ингрид на первой странице. Боюсь представить, сколько часов я провела, глядя на нее в поисках ответов и утешения.
Я кладу дневник на стекло с подсветкой, закрываю крышку и нажимаю на кнопку.
Проходит секунда, и аппарат выплевывает безупречную копию. Я беру ее в руки. Ее изогнутая улыбка, пшеничные волосы.
Я нажимаю на кнопку снова.
Спустя час все готово. Я отношу на прилавок увесистую стопку бумаги, и Мэдди пробивает мне покупку.
Она достает из-под прилавка кусок плотной коричневой бумаги и заворачивает мои копии.
– Дилан все-таки рассказала тебе про Дэнни. Ничего себе. Она