Нина Кромина – Калейдоскоп прозаических миниатюр №3. Коллективный сборник (страница 4)
ЮРИЙ БЫКОВ, САМАРА
Отходящие поезда
Ночь. Вокзал.
Пронизывающий сквозняк на перроне и особенный железнодорожный запах необычно меняют мысли.
Проводил человека и, возможно, навсегда…
Даже если ты никого не провожаешь, отходящий от перрона поезд, сам по себе, даёт ощущение, что ты с чем-то расстаёшься. Будто что-то, чему ты, возможно, даже никогда не придавал значения, оставляет тебя… Одного… И сразу возникает вопрос: а с чем ты остался?.. Может быть, что-то уходящее с этим поездом тебе необходимо и этого безвозвра́тного будет всегда не хватать…
Я всегда, если получалось, избегал похорон. Я не хотел прощаться с людьми, которые мне были хоть чем-то до́роги. Даже если я присутствовал на похоронах, я до сих пор не смирился ни с одним уходом… А сейчас уходящий состав будто уносит с собой что-то гораздо бо́льшее, чем близкого человека.
Зашёл в зал ожидания. Пью варёный кофе и наблюдаю за людьми.
Сосредоточенные военные в ожидании суровых будней. Человек с бессмысленным взглядом в инвалидном кресле. Дети, которым уже ничего не интересно вокруг, мечтающие поскорее вернуться в домашний уют. Влюблённые, глядящие друг на друга с обожанием и нетерпением. Нелепо одетые тётки с огромными сумками. Люди, люди…
С чем я остался?.. Остался я со своей жизнью. Как всегда один… Один на один… С жизнью. Отходящие поезда – это грустно.
ЕЛЕНА ВАДЮХИНА, МОСКВА
Карамелька
Мне жизнь не в жизнь, и каждый миг мой пуст,
Ибн Кузман
Мартовское солнце ласково улыбалось людям, и люди улыбались в ответ. Малыши на детской площадке с радостными криками осваивали лесенки и тоннели нового разноцветного корабля, а мамы обменивались друг с другом новостями. Настроение вмиг испортила бомжиха, поваливавшаяся на лавочку. «Другого места нет, как детей заражать!» – закричали на нее женщины. «Мне здесь надо!» – огрызнулась бездомная и заплакала. Женщины прихватили детей и ушли на соседнюю площадку, бросив ей обидные слова. А слезы все лились, она ведь с таким трудом, преодолевая боль, дотащилась до этой лавочки, откуда им знать, что ей нужна была именно эта лавочка, надо было на ней посидеть перед смертью. Конечно, это не та лавочка, которую она помнила с детства. Но стоит на том же месте. Здесь когда—то она испытала не просто радость, а настоящее блаженство. Из кондитерской фабрики постоянно разливались сладостные заманчивые ароматы, а мать не покупала конфеты. Мол, вредно для зубов. Люся насобирала мелочь на улице, купила карамельки и вместе с подругой уселась на лавочке, они смаковали конфеты. Люся закрыла глаза и через веки смотрела на солнечные мерцающие круги. Ничего слаще в жизни не было. Счастье!..
А через семь лет она сидела на этой же лавочке, поругалась с мамкой, сосала в утешение карамельку. Крупные слезы капали из глаз. Её стал утешать парень, бережно вытирая платком щеки. Сквозь слезы разглядела голубые добрые глаза, обворожительную улыбку, нежные локоны. От нее пахло конфетой, и он называл ее «Моя карамелька». «Я за тобой приду завтра», – пообещал он, спросив об адресе. «Мама не пустит!», – ответила Люся. «Посмотрим!» На следующий день после звонка в дверь, мать позвала ее: «К тебе подружка пришла, – а шепотом добавила,». На пороге стоял Виталик в юбочке и с ободком в волосах, в руках волейбольный мяч. Люська прыснула от смеха. Так началась её любовь. По вечерам она пропадала в съёмной квартире Виталика. Он ее любил, ласкал, смешил и доставлял ей и радость и блаженство даже слаще той карамельки на скамейке.
Счастье кончилось внезапно, когда его жена уговорила вернуться в семью. Весь мир рухнул, жить не хотелось. Она постоянно плакала и на той же лавочке другой парень предложил ей выпить, но ни радости, ни счастья, ни долгого забвения ни это, ни что другое ей не приносило. Мать боролась с ее пагубными пристрастиями. Одно время она работала в обувном магазине и радовалась, когда покупала себе дефицитную модную обувь, было время, когда она заедала свои страдания вкусняшками, но ничего не приносило той радости и блаженства, что было прежде. Мужчины и в подметки не годились Виталику.
Жизнь прошла, она ничего не приобрела кроме обид, несправедливости и болезней, и потеряла все, что имела. Ничего ее давно не радовало: ни выпивка, ни еда, ни собутыльники. И вот сейчас она опять сидела на лавочке мартовским днем. Смотрела на храм, в который ни разу не заходила, в воздухе все также плыл сладостный запах карамели. «Господи, – обратилась она к Богу, надеясь, что он все же есть, – пошли мне хоть какую-нибудь радость напоследок». И опять слезы навернулись на глаза. Она закрыла глаза, солнце сияло через веки, она вспомнила мартовские карамельки. И вспомнила впервые без обиды голубые глаза Виталика. «Моя карамелька», – произнесла она с улыбкой свои последние слова…
ЖАННА ВАРНАВСКАЯ, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ
Ассоль и Космос
Когда в нашем доме появился он, Ася сделала глаза как у совы. И застыла в царской позе. Лишь серый в полоску хвостжил отдельно: вверх-вниз, вверх- вниз. Взгляд вопрошал: это кто?! Внезапно Ася зашипела, демонстрируя «кто в доме хозяин».
За три года до того – её, тощую, флегматичную, напуганную, я принесла домой с большой опаской. Мешала договорённость с сыном: никаких больше животных! Такое решение далось непросто: под высоким серебристым тополем во дворе покоились с миром хомячки, больные птички, ёжик и рыжий котёнок. Всех жалко. Но «время лечит». И сын уступил. К слову, за время обитания Аси в нашей квартире было изодрано в клочья лишь старое кресло и поролоновый матрас. И ещё пришлось снять шторы, убрать напольные дорожки, а огромный персидский ковёр вдоль стены, где стоял диван, подарить соседке. Днём проказница спала, а ночью охотилась на комаров, мотыльков и прочую мелочь. Ася – та ещё шутница: начинала свои ночные бега, запрыгивала на ковёр и висела. Я закрывалась подушкой, ждала, пока она спрыгнет, хватала и прятала её под одеяло. Гладила, шептала всякое: «Красавица, умница, хорошая девочка». И Ася успокаивалась. Она вообще покладистая. Быстро поняла, что от неё требуется, чтобы не ругали, а, главное, кормили. Вот другие жалуются, что кошки любят в тапочки гадить. Наша умная. Тапочки не трогала, а если вдруг и присядет рядом, так ведь рядом… Это своеобразный знак: чем-то обидели. Почти полное взаимопонимание. Кстати, шторы уже на месте.
И вдруг нежданное событие: в доме новое упитанное существо! Хаски, палевый окрас, кобель. Красавец! Стали придумывать имя.
– Друг, – говорит сын. С детства мечтал о верном друге и вот…
– Ну что, Дружок, будем теперь все вместе жить, – почесала я толстячка за ухом. Сын удивлённо посмотрел на меня и произнёс:
– Нет, я передумал. Пусть будет Космос. Да, Космос, Кос.
Ася, Асенька, Ассоль – имя для кошки придумала я. А щенка с тех пор зову ласково: Кося. К слову, щенок как-то быстро превратился в большую умную молчаливую собаку. Сейчас ему восемь, Асе скоро одиннадцать. И надо сказать, чудесно уживаются, хотя так было не всегда.. А может, вместе им хорошо, потому что Космос очень добрый и многое прощает.
ОЛЕГ ВАСИЛЬЕВ (ВАСИЛИЙ ШИШКОВ), МОСКВА
Дезер
– Да, кто тебя так, – Пономарь?
– Он.
– Ну, и…?
– Завтра будет отдыхать. Молитву пусть бубнит, если сможет.
– И что ты сделал?
– Нос сломал, зубы, кровь ему пустил! – зло улыбнулся Сержка. – Пусть лечится, и я до выходных не пойду, – повернулся он ко мне горящей от снега красной щекой.
– И все—таки… Ты его так за… – собралась я его спросить.
– За что? А за то, что в раздевалке начал выступать: Дезер, дезер дезертир, сынок дезертира! На куртке моей желтым фломастером написал: дезер. Да, еще утром в классе на доске было написано «Долой дезеров!» Я тогда не сразу сообразил, что то было в мой адрес. Ваську Кривого к себе притянул. Тот подтявкивал, остальные только лыбились, но большинство не обращало внимание. Я отложила чистку картошки и невольно спросила брата:
– Откуда они узнали про… Откуда?! – воскликнула я.
– А мне, откуда знать? Откуда?! Вот, только один удар пропустил. – Сергей потянулся к правой щеке. – А так, хорошо я его вырубил. Да не знаю, откуда разнюхал сплетник…
– Может, это сама Мымра? Она ко мне на той неделе приставала. Все спрашивала: были звонки от отца, вести какие, а потом говорит: «А, может, он сбежал?».
– Ее какое собачье дело? – Сергей снова приоткрыл окно и потянулся за снегом. Я, отложив ножик, собиралась что-то сказать, но в это время хлопнула дверь. Мы за разговором не расслышали, как пришла мать. Она закрылась в своей комнате. Мы с братом переглянулись, я не вытерпела:
– Что-то не так!…
– Она вчера сказала, что опять пойдет в этот комат, хотела отпроситься с работы. – Брат снова прикладывал снег к щеке, повернувшись к окну. Я взялась было за ножик, чтобы дочистить картошку, но в это время послышался сильный стон, потом еще. После этого мне послышались какие-то звуки. Вскоре мы тихо подошли к двери ее комнаты. Мы услышали, как мама с каким—то свистом втягивает в себя воздух, потом слышались непонятные, вздрагивающие звуки, больше похожие на сдавленный кашель с чиханием.
– Рыдает, – прошептал мне на ухо Сережа, – в подушку.
– За что?! – услышали мы приглушенный вскрик. – За что?! Двое детей, несовершеннолетних, ему далеко за сорок… За что?! – и снова послышались сдавленные всхлипы. – Что я теперь? Что мы теперь? Они четыре месяца считали его дезертиром!… Заплатили три копейки, а полгода шиш соси… За что? Мы переглянулись с братом. Рядом с дверью послышалось покашливание. Мы немного отошли, дверь распахнулась. Вышла мать с растрепанными волосами, в уличной одежде. Пошатываясь, она неловко оперлась о стену и прохрипела: