Нина Князькова – Дом на окраине (страница 11)

– Девочка. Дарина. – Коротко ответила, теребя сумку.

– Ну, садись скорее. – Маленькая старушка подтолкнула меня к столу.

Я послушно села. Со вздохом отрыла сумку и протянула ей конверт.

– Что это? – Анна Николаевна на меня удивленно покосилась.

– Письмо. – Ответила я тихим голосом. – От деда. Он просил передать, когда… ну… в больнице уже. – Мне было очень неловко, что я протянула столько времени. – Простите, что не принесла тогда. – Пролепетала неуверенно.

Но она меня уже не слушала. Дрожащими руками взяла конверт и повертела его. Затем нашла на макушке очки и одела их. Распечатала конверт, где лежало письмо. Я отвернулась, чтобы не мешать ей и не лезть в чужую жизнь. Я знала, что дедушка любил Анну Николаевну. Ее фотография всегда была у него с собой. Но так же я знала, что между этими двумя всегда все было очень сложно.

– Вот не мог он мне это все при жизни сказать? – Рядом раздался разочарованный вздох, и я подняла взгляд. – Ишь ты, на том свете меня ждать решил. Не уж-то на этом нельзя прийти было. – Старушка смахнула со щеки слезу и шмыгнула носом.

– Он гордый был. – Тут же вступилась я за деда.

– А я какая? Как два дурака жизнь маялись из-за этой дурацкой гордости. – Она вновь шмыгнула. – Ой, не спросила даже, ты в деревню то насовсем? – Она осторожно сложила письмо в пожелтевший конверт и спрятала в кармане.

– Не знаю. – Пожала плечами. – Пока Даринка не вырастет, точно здесь буду.

– В свой дом заехала, али в деревню ушла? – Принялась допытываться она, двигая ко мне кружку с чаем.

– В дом. – Я отчего-то покраснела, но пожилая женщина сделала вид, что не заметила.

– Это хорошо. – Она ласково улыбнулась. – Геннадию давно нужна помощь.

– Помощь? – Переспросила, надеясь, что хоть здесь мне что-нибудь расскажут.

– Конечно, помощь. – Хмыкнула Анна Николаевна. – Страх это, когда человек бегает от людской доброты. А тут, поди, из дому-то, попробуй убеги. Так что подлечишь его малеха, глядишь, и жизни зарадуется.

То, что он мастерски бегает от вопросов, это я заметила.

– Так я же не врач. – Развела руками. – Я ветеринар. Зверье только всякое могу лечить, но никак не людей.

– Так ить не тело там. Душа потрепана. Ему нужно жизнь показать, заново радоваться научить. – Наставительно было сообщено мне.

Я внутренне похолодела.

– Он что в тюрьме сидел? Уголовник что ли? – Ужаснулась.

С виду он не был похож на человека из мест заключения, но ведь всякое в жизни бывает.

– Чего уголовник-то сразу? Эх, ты. Человек сам себе такую тюрьму организовать может, что потом свет белый видеть отказывается. – Наставительно пожаловалась старушка.

– Суецидник? – Легче мне не стало.

– Чего ты на человека-то наговариваешь? – Обиделась за Корсарова бабуля. – Не дошло до этого. Женька Шулетов ему быстро объяснил, что к чему.

Из таких объяснений сложно было вычленить хоть что-то полезное. Я поняла только то, что Анна Николаевна переживает за душевное здоровье Геннадия. Большего узнать я не смогла, так как в комнате раздался плач дочери, и я поспешила к ней. Пока кормила, подошла хозяйка дома.

– Ну-ка покажи правнучку-то. Первая она у меня. – Она села рядом.

У меня слезы на глаза навернулись. Неужели эта женщина после стольких лет страданий еще считает меня за родственницу? Кажется, да.

– Вот. – Отодвинула Дарьку от себя.

Анна Николаевна ласково провела рукой по пушистому чубу.

– Хорошая. – Дарина захныкала и открыла глаза. – В нашу породу. Ли-ка, какие глаза.

Я улыбнулась. Глаза действительно наши фирменные, серые.

Домой мы засобирались только через пару часов, успев за это время и поговорить и осмотреть подошедшего к дивану одноглазого кота. Дома еще нужно Пульке лапу полечить, ужин приготовить. Геннадий вечером уставший домой придет, голодом его морить проку никакого. По Леньке помню, что голодный мужик – злой мужик.

– Вот, сани возьми. – Бабуля вытащила из сеней потрепанные жизнью деревянные санки с гнутыми полозьями. – Все удобнее, чем на руках таскать.

Я с радостью приняла такую помощь, так как руки действительно сегодня устали, и я боялась, что они к вечеру снова откажут. На неровную поверхность санок мы постелили байковое одеяло, а сверху конверт с Дариной.

Я уже тащила санки через рощу, что около дома, когда рядом затормозила машина. Из нее выскочил злой Корсаров. Ну, точно голодный.

– Почему ты шатаешься по деревне с ребенком? – Наскочил он, поднимая ребенка с санок на руки.

– Гуляли. – Отозвалась, продолжая катить тащить пустые санки.

– В мороз? – Скептически бросил он мне в спину.

– Ходили к врачу. – Я остановилась и обернулась.

Геннадий закрыл машину и пошел следом за мной.

– Можно было попросить, я бы увез. И где ты эти санки допотопные откопала? – Недовольно спросил он.

– У Анны Николаевны. Она дала попользоваться. – Пожала плечами.

Рядом раздалось недовольное сопение.

– Дома коляска стоит. – Наконец, сознался он.

– Где? – Не поверила я.

Он вздохнул.

– В предбаннике. Утром из багажника выгрузил. – Он осторожно покосился на меня. – Она куплена вместе со всем остальным. Я больше ничего не покупал.

Я поджала губы, чтобы не сказать ничего лишнего. Старался ж человек. Чего его теперь обижать?

– Санки завтра сам бабе Нюре увезу. – Попытался он сгладить ситуацию.

Я кивнула. Пусть везет. Пусть уже что хочет, то и делает. Устала я с ним ругаться каждый день. И это за двое суток. Леньке полгода понадобилось, чтобы меня достать, а этот, как по живому каждое слово….

Корсаров нас довел до дома и отправился за машиной. Пока я раскрывала спящую дочь, пока раздевалась сама, он уже вошел в дом и переоделся. Я, не давая себе передохнуть, полезла в холодильник.

– Сегодня я готовлю. Моя очередь. – Внезапно он оттеснил меня от белой дверцы и посадил на табурет. Я открыла рот, чтобы возмутиться, но меня тут же принялись убеждать. – Ты готовила вчера, значит сегодня моя очередь. Тем более, сегодня ты устала больше меня.

Говорил он убедительно, вот только я точно знаю, что мужчине на кухне не место. Я готовить научилась лет в семь, лишь бы не питаться тем, что дед накашеварит. Так до того момента, пока не уехала учиться дальше это и было моей обязанностью. Ленька тоже не особо рвался к плите. Да даже свекровь неохотно готовила. А этот чего вытворяет? Сейчас попортит продукты, что-нибудь несъедобное сотворит, а я потом должна есть, улыбаться и хвалить?

– Геннадий, – начала я. – Я в состоянии приготовить ужин.

– Я тоже. – Доверительно сообщил он мне, бросая порезанные куски мяса в сковороду.

– Готовка – женское дело. – Зашла с другой стороны.

– Именно поэтому большая часть шеф-поваров – мужчины. – Парировал он, не отвлекаясь. – Подождите, через полчаса все будет готово. – Забросил к мясу лук. – Кстати, не подскажете, почему у моей собаки лапа забинтована?

– Потому что она у нее болит. – Нервно ответила я, готовясь к тому, что меня сейчас отчитают.

– Что болит, я знаю. А вот, почему она в бинтах, очень хотелось бы от вас услышать. – Оглянулся и вопросительно глянул на меня.

Я смутилась. Действительно, чего я к животному полезла без ведома хозяина? Управы на меня нет.

– Я заложила мазь, она снимет воспаление и боль. Сегодня еще одну взяла, более подходящую. И таблетками ее надо кормить. Их тоже купила. – Услышала скептическое хмыканье. Обиделась. Я неплохой ветеринар, между прочим. – Нас хорошо учили животных лечить. У меня красный диплом и хороший опыт.

– То есть вы – ветеринар? – Прищурился Корсаров.

Я только сейчас поняла, что он не знает, кем я работала. Ну и идиотка. Нашла, на что обижаться. Я ведь тоже не знаю, кем он работает. Знаю только, что у Догилевых.

– Да. Я – ветеринар.

Геннадий как-то облегченно выдохнул.