Нина Федорова – Все течет (страница 11)

Повар сам внёс пагоду. За дверью, в коридоре, слышно было, столпилась прислуга, стремясь услышать, как Мила встретит пагоду.

Мила вскрикнула от радости. Увидев, что пагоду опоясывала спирально позолоченная лестница из сахара, она захлопала в ладоши:

– Мама, можно я поцелую повара?

Старый повар был растроган до слёз.

– Мама, дайте мне, пожалуйста, кусочек лестницы! Нельзя? Несъедобно? Ну, дайте флаг! Я съем «науку». Тоже нельзя? Ну, дайте мне верхний этаж!

Вставая из-за стола, тётя Анна Валериановна распорядилась, чтоб через час подали лошадей: она поедет в город.

Между тем в гимназии посещение Варвары вызвало последствия. Начальница делала формальный выговор учителю классических языков и чистописания. Потомок крепостных, он носил обидную фамилию – Свинопасов. Одно это слово подымало возмущение в душе начальницы: она была благородного происхождения – дворянка. Подобная фамилия в списке педагогов гимназии бросала косвенную тень на учреждение. Она презирала учителя, а он, со своей стороны, не пытался нравиться. Избавиться от Свинопасова было мечтой начальницы, но он, к её сожалению, был аккуратнейший и усерднейший педагог и знаток своих предметов. На отдалённый намёк, что возможно бы и переменить фамилию, он ответил удивлением: в попечительном совете, между прочим, был богач Конокрадов, госпожа Лазутчикова и m-llе (богатая старая дева) Продай-Ворота. Он считал себя вполне в своём кругу. Начальница же пользовалась всяким случаем «поставить его на место». Случай с Варварой был очень кстати. Доложенный одной из классных дам, этот возмутительный поступок – нарушение порядка, вызвавшее «распущенность» в классе новеньких гимназисток и, возможно, поколебавшее в них самый принцип классной дисциплины. Швейцару был сделан строгий выговор за отлучку, за недосмотр, с предупреждением об увольнении. Не видев Варвары, швейцар уже возненавидел её.

Итак, начальница делала выговор Свинопасову. Она выражала горестное изумление: вместо того чтобы удалить дерзкую из класса (вывести её за ухо, если нужно), он – учитель! – вступил с нею в беседу, да, в беседу, с вопросами и ответами! То, что было ей доложено о содержании «беседы», вызывало возмущение.

Но и учитель мог сказать своё слово. Живший и дышавший классической литературой древних, он смотрел на событие иначе:

– Ребёнок, входящий в здание школы в поисках просвещения…

Начальница прервала его. Она просила его вспомнить, что гимназия эта – правительственное учреждение, что преподавательский состав – чиновники на службе у монархии и на её жалованье. Как таковые, они обязуются подчиняться безусловно известным правилам, и их частные взгляды и личные мнения – она просит – должны быть оставлены ими при входе в гимназию.

Тут учитель пытался сказать что-то о простой человеческой стоимости ребёнка вообще, и что в этом качестве Варвара, возможно, ничем не отличается от остальных девочек, сидевших в первом приготовительном классе, и что за недостатком образования в народе гибнет много талантов.

Тут начальница молча посмотрела на него в упор. Это был её знаменитый, всем известный взгляд. Ни её подчинённые, ни ученицы гимназии не могли выносить этого взгляда больше секунды. Её глаза, как бы сделанные из лунного камня, несомненно имели гипнотизирующую силу. Под таким взглядом человек затихал, начинал заикаться, забывая, о чём говорил, и замолкал, повесив голову, как поникает растение, если его обдать кипятком.

Учитель замолчал и поник головой. Он уже был в трансе. Она дала достаточно продлиться наступившей паузе.

– Вы находите нужным сообщить мне ещё что-либо о «человеческой ценности» девочки Бублик? – холодно спросила она.

Но Свинопасов был трусом. Он был уже укрощён и заморожен. Он молчал.

Он поднял голову и остановил на её лице бессмысленный взгляд. Она кивнула головой: это значило, что аудиенция окончена, он может идти. Учитель поклонился и слабым, неуверенным шагом вышел из кабинета.

В кабинет вошёл сторож и доложил, что «их благородие» Анна Валериановна Головина желает видеть госпожу начальницу гимназии.

Это не были часы приёма, но Головины являлись исключением из правил, и Анна Валериановна, казалось, была встречена совершенно другой начальницей гимназии – сиявшей приветом и лаской. После первых приветствий, где тепло исходило от начальницы, а холодок – от гостьи, Анна Валериановна сообщила, что пришла обсудить случай в классе, рассказанный её племянницей Милой. Дело касалось Варвары Бублик.

Сердце начальницы затрепетало. Волнение её, хотя и скрытое, было глубоко и искренно. Задачей и целью всей её жизни было держать и вести свою гимназию как исключительное, самое лучшее женское учебное заведение в крае. И по её собственному мнению, и по оценке начальства, до сих пор это ей удавалось блестяще. Через шесть лет был срок выйти в отставку. Её ожидал отдых, заслуженная пожизненная пенсия, уважение и благодарность общества и правительства. С годами она становилась всё опасливее, всё чувствительнее ко всякому слуху или факту, могущему бросить малейшую тень на установившуюся репутацию школы, труд всей её жизни. При имени Варвары Бублик лицо её покраснело, как медь, а голос смягчился до нежного тона флейты.

– Меры приняты, – сказала она. – Сожалею, глубоко сожалею о случившемся. Виноват, конечно, швейцар, он отлучился не вовремя. Но он – старый, заслуженный солдат, понимает, что такое дисциплина. Я сделала ему выговор, никаких вторжений в классы больше не случится. Что же касается учителя, позволившего себе вступить в частный разговор и прервать урок, он только что был здесь и услышал что ему полагалось. Конечно, о его поведении доложу в учебный округ. Я совершенно уверена, что этот несчастный инцидент не будет иметь повторений.

– Это все меры, принятые вами? – холодно спросила Анна Валериановна. – Что же «принято» относительно девочки Бублик?

– Дерзкую отослали домой с советом впредь держаться подальше от здания гимназии.

Гостья выдержала паузу. Видя, что начальница не имеет ничего добавить к уже сказанному, она спокойным, холодным тоном объявила, что приехала с предложением допустить девочку в гимназию, с тем, что все расходы по её обучению она возьмёт на себя.

Как все общественные деятели, начальница гимназии имела в запасе много масок и тембров голоса, с которыми могла встречать людей и события. Здесь она на минуту потерялась, не зная, как встретить предложение. Длилось молчание. Без маски она выглядела просто старой, утомлённой женщиной. Но долг её был в том, ей казалось, чтоб отстаивать принцип, и наконец, понизив тон беседы, она почтительно заговорила:

– Девочка, если ей выпало счастье найти высокую покровительницу, всё же будет более на месте в какой-либо другой школе, более соответствующей её положению и характеру. Для детей из народа есть сельские школы, приходские, наконец, городские училища или – чего лучше! – прогимназия. Там Бублик окажется в знакомом ей кругу таких же девочек, как и она сама, а содержание её там будет много дешевле. Не правда ли?

Считая правилом жизни угождать начальству и «высшим», здесь она всё же стояла твёрдо: дело было принципиальное, касалось самого духа её учреждения. Ввести дерзкую уличную девчонку – и куда же! – в самое благородное, образцовое учебное заведение края, где обучались и морально воспитывались дочери лучшего общества: знатных семейств, культурных семейств, богатых семейств. Чего ради? Капля дёгтя в бочку мёда…

Но ответную атаку свою директорша повела осторожно, как бы не от своего имени: несомненно начнутся протесты со стороны родителей. В протестах этих будет законное основание: не имеет ли право семья воспитывать детей в кругу своего класса, выбирать друзей, место жительства, газеты, книги по своему классовому принципу и вкусу? С этим должно считаться. Она же, как руководительница школы, должна очень подумать – кто знает, что уже видела, слышала, какого поведения эта девочка? Допущенная в гимназию, что она там расскажет, чему научит других? Уже по этому первому её разговору при появлении в приготовительном классе можно заключить, какая это многообещающая девочка. Чересчур смела даже и для приходской школы: подглядеть, когда швейцар уйдёт от парадного входа, ворваться в здание, в класс, прервать урок и т р е б о в а т ь, да, именно требовать, чтоб её приняли в число учениц! Уже это одно её появление – какая рекомендация! Это одно уже может оказаться вредоносным – какое нарушение дисциплины! – и при этом какая же дерзость, какое бесстрашие! Нечто неслыханное. И несомненно завтра же начнутся запросы, визиты и протесты родителей.

Взгляд посетительницы между тем остановился на большом портрете Ломоносова, висевшем на стене, позади директрисы. Из своей золочёной рамы, глядя сверху вниз, он, казалось, внимательно рассматривал директрису, прислушиваясь к её словам.

– А этот человек, – сказала Анна Валериановна, – чей портрет вы, очевидно, избрали как лучшее украшение для русской школы, не как Варвара ли, он пришёл в школу, и не сделался ли он, не остаётся ли до наших дней гордостью страны и славою нашей науки? Родился в рыбачьем посёлке, был беден… Не смеялись ли и над ним учителя и ученики школы?