Нина Федорова – Перед бурей (страница 14)

Она взяла светло-серый конверт и бумагу (три года хранила после того, как стащила у одной из клиенток) и написала крупным, размашистым мужским почерком: «В браке обманывает тот, кто может! Не правда ли, мой маленький полковник?»

И подписалась: «Беззаботный холостяк». Подумав, добавила: «Хехе!» Затем она взяла другой лист бумаги, другой конверт, оставшийся от Берты, самого дешёвого качества, и начала письмо к генеральше Головиной. Ей она писала дрожащей рукой, старческим почерком:

«Мадам, в первых словах моего письма прошу Вашего извинения, что осмеливаюсь беспокоить. Писать буду кратко, самое необходимое, заботясь о Вашем занятом времени. Хотя я и смиренная женщина (живу в бедности), но наблюдала многое и имею высокое мнение об уме матери, где дочь созрела для супружества. Такая мать – хитрейшее существо среди земных животных, чему есть факты. Понимаю, не осуждая: иначе как же добыть жениха? Сама не быв в обручении и не зная мучений пленительной страсти, я всё же не чужда горю, страдая всю жизнь от дороговизны продуктов. Но и в бедности сохраняя благородство сердца, дам Вам по-женски намёк: милая дочурка Ваша обручена ныне, а не придётся ей быть женою того жениха. Тому есть причины. По женской стыдливости воздержусь от описания, но даю совет: отложите блаженство на долгий срок – если уже не п о з д н о – и приготовьтесь ничему не удивляться. Время доскажет всё остальное в виде горьких сюрпризов. Дочурке же Вашей рассоветуйте верить, что её обожают вплоть до супружества в городе, где неподалёку сладко дышит куда более красивая дамочка. Пощадите своё неразумное дитя! Сохраните её от публичных насмешек, то и горе придёт с меньшим позором. Что же до Вас самой, мадам, то зорко ли вы видите Вашими глазами? Когда и Вы догадаетесь о том, что уже многие знают, расстройте помолвку, ловко пустив слух, что н е в е с т а отказывается, чему хоть незнающие, возможно, поверят. Не желаю сказать яснее, полагая, что разговариваю с понимающей мамашей. Даю совет: страдания покинутой девицы, обманутой в любви, опасны для здоровья, так увезите неосторожное своё дитя за границу, там, по слухам, излечиваются от последствий несчастной любви. Верьте женщине, хоть и не испытавшей губительной страсти, не бывшей ни в каком смысле замужем, но любовь наблюдавшей: не раз я видала счастливых невест в день, когда обожаемый избранник удалялся с другою, не оставляя адреса.

Сама же, в моих зрелых летах удручённая дороговизной продуктов, советую: не входите в издержки. Венчальное и приданое можно, конечно, и перекрасить и перешить, но как же его носить в обществе, которое догадывается? Сказала всё, остальное полагаю на Вашу мудрость, исключая одно, не стройте блестящих планов и приготовлений к событию, если не сын, а дочь рвётся под венец, – хотя бы из-за дороговизны расходов. – И Полина подписалась. – Примите всё же почтение». Затем: «Не быв замужем, естественно, не имею детей, о чём не сожалею никак, особенно дочек. Без личного опыта, откуда же я знаю! Покойная матушка моя, руководя моим нравственным воспитанием, посвятила меня осторожно во многое, сама быв женщиной, много от людей потерпевшей и со знанием на каждую жизненную мелочь. Она ещё, к тому же, замечательно умела толковать сны, что не грех и рекомендуется Ветхим Заветом, как сами знаете».

Пока это было всё, что Полина могла сделать.

Писать Саше? Бесполезно. Саша не читает писем, написанных незнакомой рукой. Да и прочитав – Полина знала, – она бы только улыбнулась весело на все угрозы и намёки письма.

Глава IX

Письмо было получено.

Прочитав его за утренним кофе, генеральша дрожавшей рукой подала мужу:

– Прочитай, только не вслух…

Полина, бывшая в доме, сторожила минуту. Подкараулив приход утренней почты, она шмыгнула мимо малой столовой. Головины были одни. Генерал читал письмо, генеральша, видимо очень расстроенная, утирала платочком глаза. Полина, потоптавшись неслышно за дверью, ожидала момента войти, чтоб услышать комментарии. Но громкий голос генерала был слышен и за дверью.

Головин, как и подобает мужчине и воину, отнёсся к письму с презрительным хладнокровием. Он даже улыбался, читая.

– Кто же мог написать мне такое письмо? – волновалась генеральша. – Это ужасно… Я в первый раз в жизни получаю анонимное письмо.

– Пустяки, не стоит обращать внимания.

– Но я хотела бы знать, кто с м е е т так оскорблять меня, мою дочь…

– Кто? Я могу сказать тебе.

За дверью Полина почти опустилась на пол.

– Писала женщина. Немолодая. Вдова или старая дева. Возможно, даже с образованием, но подделываясь под глупость. Писала из зависти. Почему? Наша Мила делает блестящую партию. Автор письма – п с и х о п а т к а… Это одно несомненно в письме.

Полина вздрогнула за дверью.

– В письме она лжёт: она ничего не знает о Георгии Александровиче – н и ч е г о, иначе она бы, конечно, написала. Факт, что эта всё же умная психопатка не понимала, что её письмо – пустая угроза, без доказательств, показывает, что её мания зависти (Полина ещё раз вздрогнула) уже перешла границу сдержанности. Она кончит в больнице.

За дверью Полина стиснула зубы: «Повесить надо такого человека, четвертовать, колесовать его следует».

– А ты успокойся, мой ангел! Она не стоит твоих мыслей. Выбрось письмо – и забудь! Но распорядись, чтобы всю почту подавали теперь только тебе, иначе подобная гадость может попасть и в руки Милы.

И они продолжали пить кофе. «О Головины, Головины! – Полина скрежетала зубами за дверью. – Доколе? Что может смутить ваш покой? Что может научить вас опасаться людей, бояться жизни?»

По-видимому, счастье и не думало изменять Головиным!

Жених посещал «Усладу» ежедневно. Глаша узнавала его по звонку. По её словам, он «звонил благородно». По уговору, с лакеем, она иногда успевала добежать до прихожей и сама отворить ему дверь. Её гофрированный фартук лежал наготове, чёлку она взбивала руками на лету, несясь к двери, чтоб «хоть ещё разок полюбоваться». Он шёл в гостиную, она же, обняв его шинель на вешалке, по словам лакея, «столбом стояла», обожая.

Визиты, подруги, телеграммы, поздравления, букеты и письма рекою лились в «Усладу» – и Полина всему была свидетель. Её письмо забыто, конечно. Головины и не вспомнят о нём. Это она маньяк, это она психопатка, ей – конец в психиатрической больнице. А им – красавец, богатейший в крае жених и все эти радости. Счастье разливалось по дому, достигая и кухни.

Мавра Кондратьевна вынула «тайную книгу» своих кухонных чудес.

– Только скажите, когда о н у нас будет обедать, – торжественно и загадочно говорила она генеральше и шла приготовляться к своим кухонным мистериям.

Денщик Тимофей был приглашён на кухню. Угощая его, Мавра Кондратьевна стремилась узнать, «что они – жених – особенно любят покушать».

Но Мила?

И её закружили суета и веселье. Она поверила и в любовь Жоржа, и в своё с ним счастье. Её готовили к отъезду. Почти ежедневно они получали письма из Петербурга от матери Жоржа. С волнением собиралась она в путь. Мать наставляла её, как вести себя со спокойным достоинством, объясняя, что с замужеством Мила переходит в более высокий и более требовательный слой общества, где царит сдержанность и где провинциальная смешливость и болтливость – весь этот молодой энтузиазм – не к месту. Но генерал не беспокоился о том, какое впечатление произведёт Мила в столице. «Будь как дома, как всегда – это самое лёгкое и самое приятное».

Поездка была назначена на конец января. Возникал вопрос, кто поедет сопровождать Милу. Братья её были в Петербурге, там же была и тётя Анна Валериановна, уехавшая на музыкальный сезон. Вызывать её зимой, чтоб сейчас же отправить с Милой опять в Петербург, казалось неудобным. Генерал не мог отлучиться по службе. Мать Милы не могла оставить дом, так как она была необходима в «Усладе» ввиду приготовлений к скорой свадьбе. Пригласить кого-либо из знакомых дам – но кого? кому предпочтение? И пойдут толки, и затем – такая услуга налагает и обязательства. Тут Мила подала мысль – попросить Варвару Бублик. Это оказалось вполне подходящим: деловая, серьёзная, обстоятельная Варвара, скромная к тому же, будет хорошим спутником. Решено было взять для двоих купе первого класса. В Петербурге на вокзале Милу встретят тётя и братья, и роль Варвары будет закончена. За услуги же ей можно просто заплатить.

И вопрос был решён в пользу Варвары. Варвара согласилась.

Отъезд Милы в Петербург приобрёл значение большого торжества в обществе.

На вокзал она ехала с Жоржем. Было чудесное, ослепительное зимнее утро. Почти всё высшее общество явилось провожать Милу. Гремел военный оркестр. Офицеры, дамы в мехах, благоухавшие духами, девицы с весёлым смехом и толпа зрителей, любителей зрелищ, скромно теснившаяся в отдалении, – все пожирали глазами картину чужого счастья. В толпе выделялся парикмахер Оливко, ловивший взгляд Милы или другой какой дамы или девицы, чью голову он причёсывал, чтобы поклониться галантно и этим выделиться из толпы, впереди которой он стоял. Полина, совсем незаметная, крутилась неподалёку.

Мила, сопровождаемая родителями, с Жоржем прошла на перрон. У входа в вагон навытяжку стоял начальник станции, отдавая честь генералу. Загремел военный оркестр. Звонок. Голоса, восклицания, пожелания. Музыка, цветы – триумфальный отъезд счастливой невесты! Мать перекрестила её, отец обнял и, улыбаясь, поцеловал. Жорж вскочил на подножку вагона и долгим поцелуем целовал её руку, а поезд уже двигался под громкие звуки марша. Мила уехала. В окне, заслоняемом волною дыма, проплыли дорогие, милые лица. Затихали звуки музыки. Поезд выехал из города.