Нина Федорова – А земля пребывает вовеки (страница 42)
А голос по радио сообщал:
– Враг вступил в город.
И местный философ, он же – юродивый и дурачок, прижавшись к стене и всё видя и всё слыша, раздумывал: «Зачем о н и идут? Нам – гибель, им тоже худо… Никому нету радости от таких жестоких дел. Да разве нельзя всё распутать мирным путём? Человеку вроде как бы дан Богом разум…»
Сражение продолжалось в самом уже городе. Бились за каждое большое здание: за городскую библиотеку, где горели скопленные поколениями книги, за университет, где пылали лаборатории, за театр, где красовались ещё декорации имения Лариных.
Враг вдвигался всё глубже. Бежать? Поздно. Теперь всё уже поздно. Всё. Прятаться? Негде. «Но у меня есть ещё одна граната. Я хочу в и д е т ь врага! Эту гранату я брошу ему прямо в лицо. Кто он? Человек? Чудовище?»
И на миг глубокая, разрывающая сердце нежность подымалась в душе: «Мы все умрём, мы умираем все вместе…»
Смерть подступала быстро. Она неслась вихрем, сметала, топтала, жгла. Дорвалась! Это был её праздник. Ей дали волю над тем, что она так заботливо всегда подстерегала, – над жизнью. Их было двое над миром: смерть и жизнь – враги. Всё остальное было их спорной добычей.
«Усладу» бомбардировали с воздуха. Одна бомба попала в здание – и часть его упала. Упал балкон. Стена дала огромную трещину, выпали куски барельефа со словом «Услада».
Судьба хранила Анну Валериановну. Она не пряталась. Она встречала самолеты врага, подняв внимательный, горящий взор к небу, их разглядывая.
– Значит, начинается осень, – шептала она. – Птицы летят и летят… Но не на юг, как бывало… летят на восток, а это случалось только весною… Птицы, птицы, – кричала она им вслед, – если увидите Милу, скажите, что я ожидаю… Зовите ко мне…
И если поблизости раздавался грохот выстрела, взрыв, крики, она не удостаивала этого вниманием. На её лице не было страха, одно горячее любопытство. Что-то работало в ней, какая-то безумная мысль рождалась, принимала форму в её голове и огнём сияла в её глазах.
– Возвращаются… они возвращаются с боя… Автомобили. Военные в формах… Наш полк возвращается домой с победой! Музыка… Вы слышите музыку? – кричала она неизвестно кому. – Громче! Это марш нашего полка! Слушайте! Слушайте! Встречайте! – Рукою прикрыв глаза, она пристально всматривалась в даль. – Кто едет? – кричала она кому-то. – Кто из Головиных возвращается домой?
Ей не отвечал никто. Её не замечали. В руках у неё был кувшин, наполовину наполненный водою.
– Несу ему… – бормотала она – и шла, наталкиваясь на сестёр милосердия, на носилки, на деревья, путаясь в своих грязных чёрных юбках, цепляясь шарфом за ветки, расплёскивая воду. Голые пальцы торчали из её рваных ботинок, и из них сочилась кровь. Выносившие раненых, сталкиваясь с нею, гнали её прочь, проклиная.
– Хоть на этот бы час перестала ты сумасшествовать. Нет на тебя бомбы немецкой!
Вдруг, увидя её с кувшином, к ней подошёл солдат. Он был измучен, грязен, запылён, почти не было возможности разглядеть, какое у него было лицо. Он увидел кувшин. Он изнемогал от жажды. Прикоснувшись к руке Анны Валериановны, он попросил:
– Тётя, дайте напиться!
И это слово совершило чудо: «тётя». Как молния, оно сверкнуло в её сознании и отбросило далеко-далеко в прошлое. Как давно она не слыхала этого слова!
«Тётя! Тётя!» Да, она была тётей, не ведьмой, не колдуньей, не старой барыней, не «пережитком». Она была тётей. Всю свою жизнь она была тётей! Как облака, гонимые ветром, волною различные чувства отразились на её лице. '
– Димитрий! – крикнула она. – Ты вернулся! А мне сказали, что ты мёртв, мне кто-то всё шептал и шептал, что я – причина твоей смерти. И в саду кто-то даже вырыл тебе могилу…
Солдат жадно пил воду из кувшина, не слушая, на миг глухой ко всему, кроме утоляемой жажды.
А тётя между тем бежала к дому, крича:
– Сбылось, наконец! Свершилось! Господин ваш вернулся домой. Как я ждала… Я стояла на большой дороге, по ночам, под осенним дождём, под зимним снегом, чтобы, встретив тебя, показать дорогу… Я по утрам кричала: «Облака, облака! Издалека вы плывёте: не видали ли где кого из Головиных?.. Куда они держат путь? не домой ли? Их дом, их земля тоскует по ним»… Я ветру молилась: принеси мне одно только слово: «Живы!» Хоть только одно эхо этого слова принеси мне! Я солнце просила: согрей их, когда им холодно… Грей их, грей! Я ожидала птиц, что прилетают весною: «Откуда летите? Не видали ли нашу Милу?» Я этих птиц умоляла осенью: «Улетаете? Возьмите моё сердце с собою… оно иссушилось, невесомым стало и лёгким».
Она кричала и бегала, почти кружась на месте, всем мешая, наступая на раненых.
– Пошла с дороги, стерва! – крикнул санитар, выносивший раненого. – Дайте ей кто-нибудь по шее.
Анна Валериановна снова очутилась около солдата, пившего воду. Он подал ей пустой уже кувшин со словами:
– Спасибо вам, тётя!
И снова это слово осветило ей что-то. Она поняла, что надо сделать. Медленно, торжественно она пошла к дому, отдавая приказания.
– Слуги! Господин ваш вернулся! Возвратился наследник «Услады»! Приготовьте лучшую комнату! Откройте шкафы! Возьмите лучшее серебро и хрусталь! Мы даём пир. Димитрий Головин возвратился с победой! Вы слышите музыку? Гости! Гости! Глядите: они спешат отовсюду! Они идут и едут… с востока и запада, с юга и севера… Они едут в каретах, плывут в лодках… Поскорей накрывайте столы! Свершилось! Поклонитесь ему. Приветствуйте вашего господина. Свершилось. Наконец он с вами!
Это были последние слова Анны Валериановны. Это был конец и тёти, и «Услады», и раненых в доме и вне дома, и солдата, только что напившегося воды. Лётчик на вражеском самолете выполнил данное ему задание…
Варвара оставалась на своём посту до последней минуты. После непосильных трудов и бессонных ночей она изнемогла совершенно. Она села в коридоре на пол, за дверью, отдохнуть на секунду, но не могла подняться. Где-то вверху, над нею, было открыто маленькое оконце, и ей казалось, что аромат резеды (любимый цветок генерала!) доносился оттуда. И мгновенно Варвара погрузилась в глубокий сон. Она смутно увидела себя в каком-то ином мире. Тишина, нерушимая, невозмутимая, мёртвая, была главным элементом этого мира. В жизни своей она не знала и не испытала такой тишины. Ей казалось, она вытянулась во весь свой рост и стала узкой, но очень длинной. Тишина увеличивала её.
Проходившие по коридору толкали дверь, дверь ударяла Варвару. Всё кричало, суетилось вокруг, раздавались грохот и взрывы – но это было уже в другом мире. Это не нарушало тишины. Это уже не могло её нарушить. За дверью взрывы и крики – одно заглушая другое – сливались, всё сливалось в последний ужас жизни – во всеобщую смерть, но Варвара была за дверью – она уже переступила порог, – и тишина её мира не нарушалась ничем. Покой, покой! Она стояла на берегу реки, на том самом месте, где когда-то началась её сознательная жизнь. Но был только полусвет, берег и река – все спокойное, неживое. «Всё течёт», – сказал чей-то голос. Она увидела лодку. Лодка плыла к ней. В лодке сидел старый учитель греческого языка и чистописания. Он сидел на корме, правя веслом. От приближения лодки тихо всплескивала вода. Учитель смотрел на Варвару. «Я приехал за вами», – сказал он и приподнялся на лодке, протягивая ей руку. Он одет был странно, в какую-то хламиду, и ноги его от колена были голы. Варвара увидела себя в лодке. Учитель высоко поднял весло и ещё раз произнёс строго: «Всё течёт…,» Они медленно плыли вниз по течению, и всё темнело вокруг. Отовсюду подымался серый лёгкий туман, и всё выше к краям лодки подымалась вода.
Лодка вплывала в густые заросли каких-то стеблей. Стебли стояли прямо и твёрдо, словно были из стали. Она знала: они были без жизни, пустые внутри. Учитель веслом раздвигал их, и они издавали свистящий шелест, воющий металлический звук, едва весло прикасалось к ним. Варвара задыхалась. Она хотела руками отодвинуть стебли, которые низко склонялись над нею.
– Оставь, – крикнул учитель. – Скоро взойдёт луна, и ты увидишь, куда мы едем.
– Тогда будь осторожен! – крикнула Варвара. – Смотри, как ты правишь!
– Я не правлю совсем, – с насмешкой ответил учитель. – Лодка плывёт сама собою.
Они затерялись в каких-то кустах. Лодка ударялась о них. Вода вплескивалась в лодку. Воздух был душен. Казалось, совсем не было воздуха. Варвара руками раздвигала камыши, она задыхалась, и страх, какой в жизни ей был неизвестен, наполнял её сердце.
И вдруг кончились камыши. Покой и тишина встретили Варвару снова. Всё осталось позади. Лодка была в каком-то безводном, бесконечном, безвоздушном пространстве, которому нет имени.
– Мы приехали! – сказал учитель. – Я привёз вас. – И он засмеялся глухим гортанным смехом. – Я обманывал вас. Я вовсе не учитель. Я никогда не был ничьим учителем. И вы ошиблись, осудив меня на смерть. Я – бессмертен. Я – Харон, а река эта – Стикс.
В этот миг раздался страшный взрыв – он прикончил «Усладу» и всех в ней, и с ними Варвару Бублик.
Бой затих. Город был наполовину разрушен и взят немцами. На развалинах университета сидел тот же местный философ, он же юродивый и дурачок. Он пытался разумно объяснить происшедшее. Но с какой точки зрения он ни рассматривал его, он не находил ему разумного объяснения. Всё виденное казалось ему фантастической бессмыслицей. И проблема, как человек, одарённый разумом, способный логически рассуждать и нормально чувствовать, мог прийти к таким действиям, – эта проблема оставалась неразрешённой.