Нина Федорова – А земля пребывает вовеки (страница 33)

Обвинение против него было очень серьёзно: трезвый ли, пьяный ли, он открыто повсюду обличал большевиков, призывая население к восстанию.

– Гражданин Свинопасов, что скажете вы в своё оправдание?

Это был первый из подсудимых, кто тронул сердце Варвары. Она вспомнила… Но она не имела права вспоминать. Она не имела права руководствоваться личными чувствами. Перед нею стоял враг её партии, режима.

Он поднял глаза, осмотрел по очереди всех сидевших на платформе и тихо произнёс:

– Я не о б я з а н вам отвечать. Вы не имеете п р а в а меня допрашивать. Вы действуете силой, но и ей должен быть предел. После ваших жестокостей это мы, подсудимые, имеем право спросить: что вы скажете в своё оправдание?

– Вы отдаёте отчёт в том, что вы говорите?

– Вполне.

– Вы готовы понести наказание?

– Судья, я прожил жизнь мою трусом, но пожив в царстве вашего террора, я вырос из моей трусости. Я победил её. Одни трусы способны жить с вами.

– Прекрасно. Скажите кратко, что вы имеете против большевизма.

– Кратко: где свобода, во имя которой творилась революция?

– Она будет, – сказала Варвара уверенно, и её глаза вспыхнули. – Она придёт. Она строится на твёрдом основании. Её затем уже ничто не разрушит! Да, она поднимается медленно. Как всё великое, она медленного роста, но поднявшись, она будет стоять уже вечно. Для неё много чёрной работы…

– Тёмной работы. Я отказываюсь от участия.

– Выслушайте обвинительный акт.

Учителю прочли обвинительный акт. Он слушал рассеянно. Машинально отвечал «да» на все пункты обвинения, признавая себя во всём виновным. И только на последний вопрос – не изменит ли он в будущем своего отношения к власти, он ответил решительно: «Нет!»

Его попросили отойти подальше. Варвара дала знак, и два солдата с винтовками стали около учителя, он же казался самым спокойным человеком в зале суда. Судьи тихо совещались. Среди подсудимых царила мучительная, напряжённая тишина. Где-то на свободе, очевидно, поднялся ветер, и вентилятор вдруг закрутился, затрещал, пронзительно взвизгнув. Все вздрогнули, как один человек, и какая-то женщина громко зарыдала.

– Молчать! – прикрикнула Варвара.

Совещание длилось минуты две.

– Гражданин Свинопасов, подойдите! Выслушайте приговор суда. Ему прочли приговор: высшая мера наказания – смертная казнь.

– Ввиду того, что приговор суда будет приведён в исполнение немедленно, скажите: есть у вас родственники? близкие? Желали ли вы кому-нибудь из них послать вашу последнюю весть?

– Нет. Я один.

– Вот здесь под вашим признанием подпишите ваше имя.

Он взял перо и держал его перед собою словно зажжённую свечу. Казалось, он старался что-то вспомнить – и не мог. Взглянув на Варвару и наконец узнав её, он, наклонившись над столом, написал по-гречески: «Всё течёт»…

Он спокойно покинул зал. У входа его окружили ещё солдаты, и он пошёл из зала в коридор, из коридора во двор и там стал к стене, где его ожидала смерть.

Секретарь между тем вызвал актёра Аполлона Владимировича Истомина. Проступки этого обвиняемого были и серьёзны, и смешны в то же время.

Напившись, Истомин во всеуслышание призывал к бунту. Старый, голодный, больной, он пьянел от одного глотка алкоголя, и героизм овладевал им мгновенно. Он творил монологи. В нём ещё не остыл и не иссяк его артистический гений, и монологи его были прекрасны. Его слушали с восторгом, но не как политического оратора, а как артиста. На его призыв всем подняться и пойти походом на Москву никто в трактире не подымался со стула. Его награждали рюмкой водки – он выпивал, ослабевал, засыпал и успокаивался. Сейчас же он был трезв и представлял собою самое жалкое зрелище. Он дрожал от страха. Воображение артиста – оно и сила его и несчастье, смотря по обстоятельствам. Оно глубже, сильнее, красочнее, пламеннее, восторженнее или же мучительнее, чем воображение неодарённого человека. Истомин видел себя уже замученным, почти убитым. Он дрожал, глаза его слезились, зубы стучали.

Ещё вчера, в общей камере, в тюрьме, где связанные общей судьбой люди ещё жалели друг друга, особенно перед судом, ему добыли две рюмки водки, и он, выпив, кричал:

– Я покажу им! Я потрясу их моим монологом!

Он, став в позу, широким жестом указывал на то место, где ему чудились судьи.

– Я им скажу: осторожно, товарищи! Руки прочь! За мной стоит искусство! Горе правительствам, кои не ценят своих артистов. Без искусства могут жить одни лишь низшие животные. О! они поймут меня! Они протянут ко мне руки, они скажут: Истомин! Не покидай нас! Истомин, живи с нами, ибо мы любим тебя!

Но сегодня товарищи по камере не дали ему водки, и подъём духа оставил артиста. Страх, слепой и жестокий, всё более овладевал им. Приговор учителю окончательно лишил его сил: ведь он сам, как и учитель, призывал к бунту. Он едва шёл, заплетаясь ногами. Он был на полпути, когда во дворе раздался ружейный залп: учитель был расстрелян. Истомин пошатнулся, словно и он был ранен. Шедшие рядом два солдата подхватили его под руки и потащили к платформе. Он слабо стонал. Воображение артиста отозвалось полной картиной казни. У платформы, поддерживаемый солдатами, стоял не человек, а какие-то жалкие остатки его. Захлёбываясь, он бормотал:

– Простите, товарищи! Не буду больше… Пощадите, ваше превосходительство, господин главный судья… вы… прошу вас… оправдайте меня, как-нибудь… оправдайте… Я каюсь… от всей души каюсь…

Сидевшая в зале Анна Валериановна громко рассмеялась.

– Гражданин Истомин, – громко прикрикнула на него наконец Варвара, – постыдитесь! Станьте прямо! Отойдите от него, – приказала она солдатам. – Пусть стоит сам.

Её окрик несколько образумил артиста, привёл в себя.

– Вы на суде! – продолжала Варвара. – Ведите себя с достоинством.

– Приветствую… – путался в словах Истомин, стараясь выпрямиться, – как вам будет угодно, сударыня… весь к вашим услугам… Я что же? Я восхищён, я всем восхищаюсь… от всего сердца… – И он вдруг начал кланяться платформе. Его длинные волосы, жидкие, грязные, метались по воздуху, почти касаясь края стола.

– Успокойтесь, – сказала Варвара теперь уже спокойно и как будто даже не строго. – Будьте спокойны, и начнём ваше дело.

– Я каюсь… – твердил Истомин, – и прошу вас… ради матери вашей… ради всех ваших деточек, пощадите! Ради прародителей и всего потомства. Ради Бога, пожалейте артиста, и Господь наградит вас…

– Вы верите в Бога?

Тут Истомин спохватился, вспомнив, с кем говорит.

– Я оговорился… Я хотел сказать – «во имя революции». Оговорка… случается с артистом… много монологов… в них разные мысли…

– Но вы верите в Бога?

– Я? Да Бог с вами! – Артист встрепенулся. – Я? В Бога?

Он входил в роль. Отступив на шаг, с видом оскорблённого достоинства, он начинал «творить монолог».

– Как видите, я не ребёнок. В детстве нас учили этим сказкам. Я верю в Бога только на сцене, когда этого требует роль. Невозможно сыграть Сусанина, если не веришь в Бога, но это на сцене, это – искусство, метафора. Путаются иногда слова, и я мог бы сказать: «пощадите ради Красной Шапочки или ради Кота в Сапогах». Но твёрдо скажу: приказывайте! Всё исполню. Исправлюсь. Вспомним прошлое! Сколько радости вам принёс театр и в нём я – бескорыстный труженик сцены! Слово артиста: я клятвенно обещаю не быть, то есть быть, нет, именно не быть врагом, ничьим врагом… зачем? Зачем убивать друг друга? Публика! Давайте поддерживать эту власть всеми силами! Давайте, ну чего вам стоит! Поверим и покаемся и станем другими…

Он запутался, ослаб, поник и, захлебнувшись словами, умолк.

– Истомин, перестаньте унижаться! – раздался голос из публики.

Быстро взглянув, Варвара отметила говорившего. Анна Валериановна снова громко рассмеялась.

– Я буду достоин нового отечества и славных сынов его, – шептал Истомин, – клянусь любить… уже отказался от курения… я больше не курю… видите, я способен исправиться… поверьте…

Сидевшие на платформе смотрели на него с презрением. Только дьякон Анатолий сидел, горько вздыхая, опустив голову.

– Разрешите сказать слово в оправдание! – наконец громко воскликнул Истомин, как бы отчасти придя в себя и поняв, что происходит. – В чём состоит моё преступление?

Секретарь прочёл пункты обвинения.

Собравшись с силами, Истомин начал:

– Товарищи судьи! Взгляните: кто стоит перед вами! Взгляните глубже, революционно – и всё вам станет цонятно. Понять – значит простить. Перед вами продукт среды и наследственности. О среде, царизме, не мне учить, вы сами знаете. А наследственность? Отец пил. Мать, забитая, несчастная, полоумная, была торговкой, продавала квас и калачи на базаре. Во мне же с детства горел огонь, я рвался ввысь, я рождён был артистом. Десятилетним я уже читал наизусть монолог Бориса Годунова. Надо мною смеялись в семье, мальчишки били меня на улице. Чего ожидать от такого ребёнка? Я – механическое следствие слепых механических законов. Материализм учит, что среда создаёт характер. Но я рос, во мне возгорался огонь, и я победил механические законы, вязавшие меня… я стал великим артистом! Я приносил миру р а д о с т ь, только р а д о с т ь. Какая была мне награда? Революция нашла меня больным и нищим. На мне н е т ни пота, ни крови, ни слёз народных… Так за что же, товарищи, вы собираетесь судить меня?