Нина Федорова – А земля пребывает вовеки (страница 23)

– Слушай, тётя, – и он ладонью ласково похлопал её по колену, – и женюсь больше оттого, что вас всех тут жалею. Одинокие вы! Погибнете. Братца Людмилы вот уже и нету. Хорошая жизнь для вас кончилась. Новые люди идут на ваше место. На меня гляди: что я был и что стал.

Он не понял горькой насмешливой улыбки, промелькнувшей на её лице.

– И одно спасение вам осталось: отдавайте голубку Людмилу замуж за меня, чтоб вам породниться с настоящими людьми, с властью…

Она молчала. Он продолжал, обрисовывая их положение как «гиблое» и прося «заметить», как он сам «взлетел».

– Я к вам всем моим сердцем. Иду как домой. Посоветую, где что достать. Всего у нас будет в достатке. Ну, тётя, мотовства не люблю, не допускаю. Есть у вас какие родственники – зовите на свадьбу. Отпразднуем!

Чтоб закрепить победу, он стал объяснять, как рискованно будет для них ему отказать: станет попахивать контрреволюцией. У них же недавно и нашли «братца»-контрреволюционера в доме – вот тебе и доказательство…

– Я прошу вас… – начала Анна Валериановна, бледнея.

Увидя, как изменилось её лицо, он поспешил, жалея, поторопился объяснить:

– Ну послушайте (он положил на стол свой главный козырь – «Усладу»), В городе нету квартир, даже и для важных людей квартир нету. Дом у вас отнимут. Вас выгонят. Куда пойдёте? Как будете жить с молодою девицей без крыши над головой?

Попов не советовал доводить дело до такого несчастья.

– Как хлеб добывать будете тоже? Что умеете делать? Куда пойдёте наниматься? Да и бывших господ никуда не возьмут.

С другой стороны – радужная семейная картина, если Мила выйдет за него. Попов сумеет получить «Усладу» лично для себя. Всего имения получить не удастся, получат они дом да сад, за это он ручается. И останутся они – Головины – доживать век в собственном доме.

– Я, как моложе вас, то и вас, тётя, и мамашу опекать буду до конца жизни, провожу и в могилу. И умереть умрёте спокойно: Людмила за мной что за нерушимой стеной. В этом не сомневайтесь.

И наконец, увидев, что произвёл впечатление (лицо Анны Валериановны судорожно дрожало), он решил её успокоить:

– А как жить будем! Давно я мечтал на честной-благородной жениться. Не везло: то невесты подходящей не было, то другие разные причины приключались. Стосковался. Встретил Людмилу, не жалею о прочих невестах. Какое семейство из нас будет! Ну, конечно, от Людмилы жду любви, от вас прочих – послушания мне и уважения. Я в л ю б в и хочу жить с женою. Утречком это чтоб «доброе утро» – и с поцелуем. А вы, тётя, уже с самоварчиком из кухни – картина! Хозяйство чтоб было в порядке – все за работу! Кому что под силу. Мамаше поручим всю стирку, но помаленьку, потихоньку, не торопясь. Ты, тётя, на кухне будешь поворачиваться старательно: я у себя в доме чего попало есть не стану. Вечерком это сядем да в картишки сыграем, на деньги, по маленькой. Когда и гостей позовём, родных у меня нету, ну товарищей много найдётся. С гармошкой это, с песней да с танцами… Вот об этом подумайте. Уж вы куда сами не молоды, в девицах навек остались, извините за выражение, так должны понимать жизнь в одиночку, чтоб знать, как Людмиле посоветовать. Мамаша наша вроде как не в полном своём уме – раз и видел её всего, да никак нельзя того не заметить: что скажешь ей, глядит, да, видно, не понимает. Так при такой мамаше ты Людмиле и дай сама совет материнский. Полного от тебя ожидаю содействия. Не пожалеешь. К бумазейке на платье я тебе, пожалуй, ещё прикину и какую косыночку.

Тётя слушала его со смертью в душе. Новое несчастье. Судьба взялась за «Усладу». Её сердце замирало: Мила, Мила! Бедная Мила! Но и злоба подымалась в ней: скажите, Попову так нравилась «Услада», и дом, и семья Головиных! Она не решалась нападать на него прямо, открыто, но не могла и видеть его так, отпустить его в этом его состоянии блаженства, в сознании своего веса, цены, своей мудрости.

Она сказала ему, что в «Усладе» – увы! – не осталось ценностей. Пустые комнаты. Она перечислила реквизиции, особенно посещения Полины Смирновой, забравшей лучшие вещи. Это привело Попова в страшное негодование.

– И тут баба! – закричал он. – Как? М е н я грабить?! Тащила вещи из дома моей собственной невесты? Так я ж её «успокою»! Портниха! Ей шить надо, а не дома грабить. За какое дело взялась, а? Надо, чтобы каждый на своём месте… Ну, спасибо, тётя, что сказали. Не будь я Клим Попов, не увидите её больше тут, в доме, да нигде не увидите, нигде не встретите – будьте покойны! А вещички какие, может, ещё разыщем.

Анна Валериановна встала.

– Извините, – она сказала, – кончим на этом наш разговор. Мы решили: на две недели полный покой для Людмилы Петровны: ни визитов, ни писем. Оградите нас, пожалуйста, от всяких вообще посещений. Кончится траур – поговорим. А пока мы в трауре, будем считать, что ничего не было сказано. Говорить в будущем прошу вас опять только со мной. Я вас хорошо понимаю. Людмила же Петровна ещё очень молода, не надо её пока ни волновать, ни беспокоить. Для начала всё обсудим мы, старшие. До свидания.

Глава XIII

– Из всех ужасов жизни!.. – бормотала Анна Валериановна, оставшись одна. – Боже мой! Бедная, бедная Мила! В какой она опасности! – И в первый раз в жизни, опустившись в кресло, она потеряла сознание.

«Пока ещё ничто не потеряно, – было первою её мыслью, когда она пришла в себя. – У нас две недели. Но дорог каждый миг, и что-то надо предпринимать неотлагательно».

Но что?

Действительно, что она могла сделать? А вся жизнь, вся судьба Милы зависела теперь от того, что будет сделано в эти две недели.

Этого несчастья, этой новой угрозы семье нельзя было скрывать ни от Милы, ни от её матери. Она тут же рассказала им всё, и Анна Валериановна никогда уже не могла забыть того выражения, что она увидела на лице Милы при этом известии. Генеральша только всплеснула руками, а Мила, теряясь, путаясь в словах, произнесла:

– Надо сказать, что я не люблю его… Я не могу его любить… совершенно… Я люблю Жоржа…

– Да как он осмелился, разбойник! – воскликнула наконец генеральша. На миг в ней проснулась энергия и прежняя гордость. Но они тут же покинули её. – Боже, как мы беззащитны! Боже, как мы покинуты!

И она начала беспомощно плакать, и все плакали и плакали и не могли остановиться. Обняв её, Мила твердила бессвязно:

– Мама, но это пройдёт! Это всё пройдёт… Тётя ему объяснит, как это невозможно. Он взрослый… он поймёт… Он уйдёт и оставит нас в покое. Успокойся, мама, дорогая…

Тётя торопила их с обсуждением положения. Выхода могло быть два: найти защиту в городе или Миле уехать.

Искать защиту? У кого? Кто у власти? Власть на местах – всё тот же Попов. Где-то неподалёку вспыхнула попытка контрреволюции, и Варвара Бублик и товарищ Гордеев – всё двинулось туда, и опять парикмахер Оливко замещал всех, и была та же анархия и та же путаница в городе.

Бежать? Но и бежать казалось невозможным. Железнодорожное движение было частично восстановлено. Но ехать Миле – куда? к кому? Как она уедет? На вокзалах, в поездах шла строгая проверка паспортов. Милу, сестру казнённого контрреволюционера, тут же арестуют. Головиных все знали в городе. Отведут в тюрьму, могут и расстрелять там же. Освобождённая, она снова попадёт в руки Попова. Оскорблённый её бегством от него – что он сделает?

Анна Валериановна терялась. Убеждённая в преданности прислуги, она решила довериться им и у них искать совета.

Узнав о сватовстве Попова, Мавра сначала просто остолбенела, а придя в себя, взвыла, даже и попричитать не могла, и от неё помощи ждать было напрасно. Глаша вскипела негодованием:

– Скотина! Как бы не мой революционный страх, я бы самолично глаза ему выцарапала.

Но Глашу осенили спасительные мысли, и совет у неё нашёлся.

Барышне надо уехать. Ей надо переодеться, изменить наружность, так, что невозможно было и узнать. Паспорт? Глаша даст ей свой. Ехать надо в столицу, в Петербург, там больше народа, легче затеряться и спрятаться. К кому? В дом Мальцевых, где Мила гостила невестой. У таких господ прислуга старинная, преданная и верная, из них кто-нибудь да остался же при доме. Помнят нашу барышню и приютят. Найдётся кто-нибудь: поискать надо в подвалах, в сторожках, порасспросить. А кто посторонний, то и знать не будет, что. она беглая. А кто знает, может, и барин Мальцев там где-нибудь поблизости прячется, спасается, и то прислуга может знать.

Как все они вздохнули с облегчением!

– Паспорт? Возьмите мой. Устроим. И лет мы почти одинаковых. Я сбегаю снимусь, а потом вы, барышня, поедете в моём том же самом костюме. И причёску вам, как моя вот, сделаю.

– А как вы останетесь без паспорта, Глаша?

– Скажу, потеряла. Нам, простым, деревенским, куда легче. Месяц пройдёт, два, стану в клубе паспорт искать – потеряла. Скажу, имя хочу переменить на революционное – Искра, или лучше Клеопатра, или Заря, ласково – Зорька. А барышню где и станут расспрашивать, она – Глафира Добрынина, горничной всю жизнь служила в городе, деревню, значит, совсем забыла. Ну, кое-что я расскажу про деревню, что знать надо. А про город и как горничная живёт, барышне по мне известно.

Мила подошла к Глаше и, обняв, поцеловала её.

– Спасибо, Глаша! Как мне отблагодарить тебя? У меня больше нет ничего.