Нина Федорова – А земля пребывает вовеки (страница 18)

Она рвалась в Петербург. Приехать и сейчас же что-то сделать, как-то всё это выправить. Увидеть Лизу, отдать бумаги, дать ей денег, и скорее-скорее пусть она едет туда, в Сибирь. Устроить, чтоб она не ехала через тот же самый город, где было венчание. И Лиза пробудет на каторге «с ним» двадцать лет. Долго. Далеко.

Но казалось ей, что и это было ещё не всё. Надо с Лизой уговориться – взять клятву – под каким-то предлогом надо заполучить все те бумаги из церкви, заменив их другими, где бы Лиза сама расписалась. А её, Анину, подпись уничтожить. Но как? Возможно ли это? Или лучше ничего такого не делать? Может быть, именно это и опасно. Не нужно возбуждать подозрений.

Она терялась. Что ни сделай – позор остаётся. Она думала о брате: их было двое Головиных. Он – много старше. После смерти родителей заменял ей отца. Всегда честный и добрый. Неужели она опозорит его?

В Петербург она приехала вечером. Он волшебно сиял огнями, надменный и гордый, столица великой империи. И она чувствовала, что чем-то ему изменила.

Наконец она дома. Она в своей постели.

О, дожить бы до завтра скорее! Дожить до завтра – и начать, и дело будет устраиваться. Кто станет докапываться? У ней нет врагов. Да? Но враги есть у Лизы, её родители… Враги есть у «него» – и сколько! «Дожить до завтра, и завтра в этот же час я, возможно, уже буду спокойна».

В десять утра она стучала в дверь Лизы. И тут ожидала её страшная новость: Лиза умерла. Ее похоронили. Приезжали мать и брат.

Что теперь?

С холодеющим сердцем Аня высчитала, что Лиза умерла н а к а н у н е того дня, когда Аня – под её именем – венчалась.

Аня вернулась домой, с тем же пакетом в руках: Лизин паспорт, пропуск в тюрьму, разрешение на брак, брачное свидетельство.

Что же теперь надо делать? Делать было нечего. Всё усложнилось. Безусловно, и день смерти Лизы, и час похорон тоже были где-то и кем-то записаны в книги. Кто-то, где-то, когда-то мог всё это сопоставить…

Ей хотелось узнать юридическое значение своего поступка. Что полагается за него по закону? Пойти к адвокату и просто спросить? Но будет ли это просто? Нет, в глаза бросится странность такого визита. Он станет спрашивать о подробностях, она невольно и выдаст себя. Была надежда: она что-то смутно слыхала о «давности». Через сколько-то лет она скажет себе: «Прошло!» Но когда?

А бумаги Лизы – что с ними делать? Уничтожить? Но возможно, и это тоже преступление. Держать их? И она решила жить в Петербурге, ожидая, что кто-то придёт к ней за ними. Стала лгать, написав брату, что увлечена и захвачена театральным сезоном и остаётся надолго в столице.

За документами не приходил никто. Она проводила часы в библиотеке, просматривая старые газеты. В них она прочла о преступлении Андрея Гордеева и о суде над ним. Ужаснулась, поняв, с кем и с чем она себя связала.

Гласность! Андрей Гордеев был выдающимся политическим деятелем. О таких пишут книги, их жизнь и деятельность – достояние партии, их биографии печатаются на многих языках. Третий метальщик! Он, возможно, составит и свои мемуары. Знает ли он её настоящее имя? Что он знает о ней? Но всё равно – они венчались, обменялись поцелуем: муж и жена.

Как она волновалась! Каторга… пусть для себя, но позор! позор для семьи! Всё это надо было скрывать. Для вида почти ежедневно ходила в театр, сидела там, не видя ничего, не слыша. Дома стояла подолгу у окна, прячась за шторой. Придёт кто-то? Выбегала утром к швейцару, чтобы самой взять почту. Ничего!

Главное, что её мучило: кто знал о происшедшем? К т о они? С к о л ь к о их? Что таится за этим молчанием? Кто тот талантливый юрист, студент четвёртого курса, который составил весь план? Кто был тот «д р у г», что следил за её отъездом на вокзале? Заметили ли родные покойной Лизы отсутствие у ней паспорта? Сделали ли они заявление об этом полиции?

Она мучила себя. Дотоле прямая, свободная, гордая, честная, она теперь подгоняла себя под это новое положение в жизни: скрытность и ложь. А ей открывались всё новые стороны её несчастья: она замужем, и ей уж не венчаться снова (опять уголовное преступление и смертный грех перед церковью). Она видела себя обречённой на одиночество.

Она стала завидовать тем, кто понимает жизнь как хаос, кто не испытывает мучений совести. Она же от поколений предков унаследовала веру в непреложный моральный закон: н и ч т о н е п р о х о д и т б е с с л е д н о. В сущности людей, и вещей, и явлений, и поступков уже закл ючается зерно следствия, линия их будущего, качество их дальнейшего существования. Вы бросили камень? Он у п а д ё т.

Он у п а д ё т, и это единственное верное, что случится. Он упадёт, потому что вы его бросили. Этого нельзя изменить, этому нельзя помочь! Где, когда, как, в каком виде – неизвестно, но ж д и т е, он упадёт, потому что вы его бросили.

Наконец она оставила Петербург и переехала в «Усладу», к брату, «навсегда». Она сказала ему, что решила не выходить замуж, что его дети будут главной любовью и заботой её жизни, что им она оставит своё состояние.

Она ещё была так молода тогда! Встретила ли она любовь? Знала ли искушения? Она ни с кем не поделилась этим. Из чудесной Ани она постепенно превратилась в тётю Анну Валериановну. Её репутация была безупречна. Она превратилась в одну из тех пожилых спокойных женщин, кто никогда не говорит о себе.

Прошло пять лет. Десять. Пятнадцать. Двадцать. И камень упал.

Глава X

В тот день, когда Анна Валериановна вернулась из канцелярии нового правительства, вечером, Димитрий покинул «Усладу». Прошли два тревожных дня, и он вернулся в полночь, совершенно разбитый усталостью.

– Дело погибло, – шепнул он Анне Валериановне и, поцеловав мать и Милу, ушёл наверх.

Было десять часов утра. Димитрий всё ещё спал наверху, генеральша сидела с вязаньем у двери. Мила шила что-то, тётя Анна Валериановна заботливо обмывала большие листья филодендрона, единственного растения, ещё оставшегося в доме.

Вдруг издали послышался громкий стук. Стучали, очевидно, в парадную дверь: звонки в «Усладе» давно не работали. С криком пронеслась по коридору Мавра Кондратьевна, прятаться куда-то в погреб, и бледная Глаша вбежала в гостиную.

– Солдаты… – сказала она, задыхаясь, – с ружьями. Ведёт Варвара Бублик! – И с визгом завопила: – Барыня! Они убивать нас будут!..

– Перестань! – прикрикнула Анна Валериановна. – Иди на кухню. Я сама их встречу.

Миле она шепнула пойти наверх, разбудить и предупредить Димитрия и сейчас же вернуться. Сама она, внешне спокойная, пошла навстречу судьбе.

Тяжёлые шаги солдат уже раздавались эхом в пустых парадных комнатах усадьбы. Они взламывали замки, и перед Анной Валериановной анфиладой открывались когда-то великолепные покои «Услады». Она остановилась на пороге, не вмешиваясь.

Не найдя ничего – комнаты были почти пусты, – солдаты возвращались. Впереди шла Варвара.

– Гражданка Головина, – сказала она, обращаясь к Анне Валериановне, – мы пришли с обыском. Вот приказ. Подпишите.

– Варвара Бублик, – ответила тётя высокомерно, – вы начали обыск без моей подписи. Продолжайте. Я не прикоснусь к вашему приказу.

У ней была безумная надежда, и она за неё хваталась, как утопающий за соломинку, рассердить Варвару, заставить её арестовать себя и увести, этим дать возможность Димитрию ночью скрыться. И с отчаянием в душе она спрашивала себя: «Но куда он убежит? Где он сможет скрыться?»

Из комнаты в комнату, солдаты с Варварой вошли наконец в малую гостиную. Она не поздоровалась, не взглянула даже на Милу, которая, с расширенными от ужаса глазами, не отрываясь смотрела на неё.

– Где ваши сыновья, гражданка? – обратилась Варвара к генеральше. Та подняла на неё больные, слезящиеся глаза и не отвечала. Губы её дрожали.

– Я не слышу ответа, генеральша Головина, – сурово прикрикнула Варвара. – Мы продолжаем обыск. Где вы держите ваши документы, переписку?

Генеральша всё смотрела на Варвару, из глаз её катились слёзы. Она бессвязно бормотала:

– Варя… Варя…. Бог с вами… не надо… опомнитесь…

Заговорила Анна Валериановна, резко, со злобной насмешкой:

– Полно играть комедию, Варвара Бублик! Вы бывали в этом доме, не раз и не два – частенько. Нет надобности вам спрашивать, а нам показывать, где библиотека. Впрочем, она пуста теперь… ограблена. Но войдите, пожалуйста. Она вам, возможно, дорога по воспоминаниям… Вы там любили сидеть во время наших балов…

Оставив одного солдата с винтовкой стеречь хозяев, Варвара ушла с остальными. Головины сидели молча, прислушиваясь, как обыскивали их дом.

Варвара вернулась с солдатами.

– Теперь, – обратилась она к Анне Валериановне, – осталось обыскать ещё ваше помещение. Тут вход? – указала она на дверь, около которой сидела генеральша.

Головины молчали.

– Идите вперёд! – прикрикнула Варвара на Анну Валериановну. – Ведите!

– Одну минуту! – сказала Анна Валериановна повелительным тоном. – С винтовками и с солдатами против трёх беззащитных женщин вы, Варвара Бублик, можете войти и выйти через любую дверь этого дома. Он вам хорошо известен. Но… – она стояла, загораживая дверь своим телом, надеясь быть тут же убитой и тем закончить их обыск, – но, прежде чем вы войдёте ко мне, в м о и комнаты, в м о ё помещение, я скажу вам: много раз вы пытались узнать, кто поместил вас в гимназию, кто платил за вас, чьим влиянием вы держались там, несмотря ни на что… Вы пытались узнать, как и ваша покойная мать, чтоб выразить благодарность. Сегодня вы можете её выразить – я была тем, кто сделал это для вас, и я прошу: уйдите! оставьте меня и мои комнаты в покое. Вспомните, это там я вас когда-то причёсывала для бала. Вспомните себя той маленькой девочкой – и уйдите! В н а ш е м доме вы не видали обид.