Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 29)

— Я чуть не уснул, — объявил Гордей. — А на гитаре можешь?

— Нет.

— А я учусь. Смотри, мозоли на пальцах. Это тебе не пианино!

Оля уважительно посмотрела на его руки. Правда, мозолей никаких не разглядела, зато увидела некрасивый шрам, ожог и чёрную точку на ногте — может, синяк, а может, и грязь просто.

— На бутылку упал разбитую, — объяснил про шрам Гордей, — зашивали.

— Ясно. А у меня кошка, — ответила Оля и показала исцарапанную руку.

— Ого, зверь, — оценил Гордей, — рыжая?

— Чёрная с белым. Дуся зовут.

— А у меня Серафим. Кот. Симыч. Хороший был кот, сбежал.

— Жалко.

Послышался какой-то шум, голоса. Кто-то шёл сюда. Гордей вскочил на ноги, раздавил свой костёрик каблуком.

— Жалко, — повторила Оля уже про костёр.

— Нехорошие люди идут, не хочется встречаться, — объяснил Гордей и сплюнул. — И потом, я им должен. Так что надо валить. Пока, Водолаз! На пианино только больше такого не играй!

И он исчез; а Оля вышла на улицу и удивилась, какое там солнце.

А потом они с Тимкой Левицким ходили на совет школы. От каждого класса нужно два человека, и там разные вопросы решаются голосованием. Олю с Левицким отправили потому, что они уже заработали себе пятёрки в году, а остальные писали ещё какую-то работу.

Оля и Левицкий обрадовались, конечно, что можно сбежать с урока, забрались на последний ряд в зале и не особо слушали, кто там что говорит. Сначала, например, рассуждали, что курить нельзя. Это и так ясно, о чём тут говорить? Потом ещё что-то…

А Оля с Левицким играли в «ним». Это Тимка, конечно, показал такую игру: сначала на перемене, со спичками. Нужно брать спички из кучи по определённым правилам; кто взял последнюю — проиграл.

Потом стали играть на уроке, закрашивать клеточки вместо спичек. Но в школе они сидят на первой парте, два очкарика, под самым носом у учителя. Поэтому Тимка придумал способ играть на пальцах. Достигли такого мастерства, что с виду совсем незаметно, что играют: чуть пальцы шевелятся, и всё.

Это было захватывающе, будто тайное общество. У всех на виду играют, и никто не замечает! Оле казалось: вот-вот разгадает его стратегию и начнёт выигрывать. Она почти ничего не слышала, только следила за пальцами: загорелые длинные пальцы пианиста у маленького Левицкого — и обычные, исцарапанные Дусей у Оли. Хотя пианистка как раз она, обидно даже.

— Итак, голосуем за исключение Вениамина из школы. Кто за? — вдруг услышали они.

Какого-то Вениамина обсуждали, а они всё прослушали.

— Кто это — Вениамин? — шёпотом спросила Оля у Тимки и, не дожидаясь ответа, поняла сама.

У стены стоял Гордеев. Вот неподходящее имя, неужели он Вениамин?! Стоял и улыбался, будто ему на всё наплевать.

— Теперь кто за то, — объявил председатель, — чтобы Вениамин Гордеев остался в нашей школе?

Оля подняла руку. Спокойно подняла: ну как можно выгнать Гордея? Кто тогда будет считаться хулиганом в этой школе, и вообще…

Оля вдруг поняла, что все смотрят на неё. То есть на них с Левицким — Тимка поднял руку сразу за ней. И всё, больше никого.

…И тут поднялась ещё одна рука. Взрослая. И ещё, и ещё…

— Значит, единогласия нет в этом вопросе? Евгений Петрович, почему вы так голосуете? — громогласно спросила завуч.

— Если мы, — ответил молодой историк, — избавимся от Гордеева, то нам, конечно, станет легче. Но кем он вырастет? Вы же знаете, какая у него семейная ситуация. И потом, твои товарищи, Вениамин, тебя поддерживают…

Вениамин хмыкнул и сказал одними губами: «Водолаз». Может, что другое сказал, но Оля так увидела.

— Но вы понимаете, Евгений Петрович, — сказала завуч тяжёлым, почти мужским голосом, — если мы оставим Гордеева в школе, то другие будут думать, что им можно! Тоже можно! Всё!

— Что всё? — спросил историк, поправив очки.

— Всё что угодно! Распивать! Разные напитки!

Оля сначала услышала: распевать. И конечно, распевать лучше хором, лучше хором… Стало смешно. Какие такие напитки распивать лучше хором?

И тут маленький ушастый Левицкий сказал — негромко, но слышно:

— Сами, можно подумать, никогда ничего не распивают.

— Что?! Встань!

— Ничего, Василиса Антоновна, — Тимка встал. — Вот вы говорите: другие будут думать. Это мы, что ли, другие? Не надо нас за дураков держать, мы прекрасно знаем, что можно, а что нельзя. Если вы Гордеева в школе оставите — это не значит, что мы все толпой ломанёмся в киоск. И будем… распивать.

В зале начали хихикать.

— Не понимаю. Ты его защищаешь, что ли?

— Я нас защищаю. Потому что не надо нас воспитывать чужим исключением. А Гордеева выгнать, конечно, легче всего: нет человека — нет проблемы.

В зале поднялся шум. Кто-то шептался, а несколько старшеклассников прямо в голос говорили: правильно, они бы всех выгнали, мы им только мешаем!

А маленький Левицкий опять сидел как ни в чём не бывало, блестел своими очками — невозмутимый, будто вовсе тут ни при чём. Оля смотрела на него как на чужого — ничего себе, Левицкий! А Тимка… Тимка показал ей пальцы. Она даже не сразу поняла, и он повторил движение: ты играешь, нет?

Из школы шли с ним вместе.

— А ты смелый, какую кашу заварил.

— Я что, — ответил маленький Левицкий, — это ты смелая.

— Я?! А я-то тут при чём?!

— Очень даже. Руку подняла? Подняла. Одна. Я вот не знаю, смог бы первым. Видела потом? Многие же хотели, но боялись первыми, боялись одни оказаться со своим мнением. Это вообще страшно. Потом, ты же понимаешь — этот совет школы ни на что не влияет, исключить может только директор. Но повлиять на его мнение можно. Надеюсь, они внемлют голосу разума…

— Внемлют… А я даже подумать ни о чём не успела… А что он вообще сделал, этот Гордей?

— Что? Ты где была вообще, они же полчаса об этом говорили!

— Я с тобой играла…

— Ничего себе у тебя погружение в процесс! — Тимка засмеялся, а потом объяснил: — Водку они пили. На крыше. А потом бутылку вниз кинули, придурки. Хорошо, не убили никого. Вот об этом кретинизме и надо было говорить. А они — ах, водка в школе!

— С кем он там был?

— Не знаю. Никто не знает, поймали только Гордея. Но он никого не выдал, представь. Они же на него почему разозлились? Других не могут найти. Исключением давили, а он молчит. Скала. Я его зауважал даже, придурка…

— А что у него за ситуация в семье, не знаешь?

— Да чего там знать. Классические асоциальные элементы. Алкаши, по-русски говоря. Кажется, сидит кто-то… И сестра маленькая; если Веньку в колонию отправят — кто за ней следить будет?

— В колонию?! За что, он же не преступник!

— Ну да, а попал бы кому по башке бутылкой — был бы преступник. Реально же могли убить кого-нибудь, дураки… Ты думаешь, преступники все злодеи? Часто так бывает, по глупости. Вот людям заняться нечем!.. Ну что, дальше будем играть, нет?

А потом сразу наступило лето, каникулы. Оля осталась в городе, занималась на пианино. Дома был маленький братик Ваня, и Оля уходила в музыкальную школу, чтобы не мешать ему спать.

Ей давали ключи от классов, как взрослой; иногда даже от большого зала с роялем. Оле страшно нравилось это: пустая школа, и она играет, одна. Такое взрослое, серьёзное дело… Первое лето она так занималась, и вот результат: ещё июнь, а она знает уже всю летнюю программу наизусть! Играет без нот, с закрытыми глазами…

Оля шла домой и думала: как хорошо, хорошо! Музыка в ушах и уже в пальцах; и да, залезть бы как-нибудь на крышу музыкальной школы по пожарной лестнице, и как тепло, липой пахнет… Всё цветёт, всё вокруг! Такое! Акварельное!

Тут она поняла, почему всё такое красивое: она забыла на рояле очки. Без очков сливается и получается… Получается импрессионизм, — Оля сама засмеялась от такого сравнения. На стене в школе висел календарь художника Моне. Вот! Импрессионисты были близорукими и не носили очков наверняка! Какое открытие!

— О, Водолаз! Привет! Откуда чешешь?

— Заниматься ходила.

— На пианино своём, что ли?