Нина Дашевская – Около музыки и другие рассказы (страница 12)

Как было с ним здорово. Наверное, так больше не будет.

…И точно, так больше не было. На следующий день он просто кивнул мне, ну и я ему. И всё, он уткнулся в свой телефон. Потом ужасно отвечал на алгебре, мычал чего-то, и мне было чудовищно стыдно за него. Ну как можно быть таким тупым! Ведь Панкратьев же, ну как!

Дальше всё было, как и раньше. Мы ни разу не вспоминали, как под весенним солнцем прочесали вдвоём весь город. Только я один раз увидела, что он снимает. Снимает нас на телефон, со своей последней парты. И он заметил, что я вижу. И приложил палец к губам — тсс! И подмигнул, заговорщически так.

А потом он исчез. То ли перешёл в другую школу, то ли совсем переехал. Не знаю куда, не у кого спросить. Ведь с ним никто не дружил.

Но я надеюсь, что когда-нибудь я услышу о нём, о Димке Панкратьеве. Мы все услышим. Когда он снимет своё кино.

Крендельков

Мама ходила к директору, спорила, доказывала — бесполезно.

Дело в том, что в июне умер Лев Миронович Штайн, Тимкин учитель скрипки. Тимкино горе — первое такое большое, настоящее горе — как будто уже затёрлось. Лето, море, велосипед… Но сейчас, в сентябре, он с неожиданной ясностью понял, что никогда больше не придёт к Штайну на урок. Не придёт в его особенный дом: высоченные потолки, медные ручки шкафов, пластинки, книги — на русском, немецком, шведском. Букет сухих листьев на рояле. И сам Штайн в высоком кожаном кресле, огромный, седой. Ему трудно было ходить, и Тимка по-хозяйски заваривал чай, разливал по звонким чашечкам… Всё, больше этого не будет. И главное — нужно идти на урок к совершенно чужому человеку. Кренделькову какому-то. У кого учишься? У Кренделькова… Жуть. И откуда он вообще взялся!

Мама доказывала директору:

— Ведь это уму непостижимо — в шестом классе переводить мальчика на виолончель!

Тот оправдывался — не хватает учителей по скрипке, а у Тимы большие руки, виолончельные. Но дело было не только в этом. Просто директору хотелось, чтобы в школе был оркестр, а оркестра без виолончели не бывает. Раньше учителей не было, а тут — на тебе, Крендельков! «Молодой, перспективный». Этого ещё не хватало. «Чудный инструмент — основа оркестра, фундамент… Может, вам понравится — вы бы попробовали хотя бы на год!»

— На полгода, — устало согласилась мама.

Тимка вспомнил один концерт — там на виолончели играла тётенька с некрасивым лицом. Пум, пум… Фундамент. А Тимка не хотел быть фундаментом! Он хотел быть звонкой первой скрипкой, тем более что теперь, в шестом классе, он вполне мог бы быть первым! Эх, Крендельков-Коврижкин…

— Не переживайте вы так, — уговаривал папа и Тимку, и маму. — Может, он не так плох, как вы думаете!

На самом деле оказалось — ещё хуже. Антон Петрович Крендельков, на вид — лет семнадцать. Маленький, щуплый, в очках, уши торчат… Антошка-картошка. На первый урок он пришёл в красной футболке с Чебурашкой (вернее, с «Че-Бурашкой», который был в военном берете и с усами, как у Че Гевары). Смешная, в общем, футболка. Только Тимке не до смеха. Он с первого взгляда невзлюбил в этом Кренделькове всё — от дурацкой майки до очков и оттопыренных ушей. Коржиков-Карамелькин…

И виолончель тоже невзлюбила Тимку. Огромная, неповоротливая, она мучила его упражнениями и детскими песенками. А ведь на скрипке он уже играл Баха, Вивальди — настоящую музыку! Крендельков маялся с Тимкой, со скрипичным поворотом его руки. А Тимка как бы построил против него стенку: почти не разговаривал, просто кивал, и всё. И ждал Нового года, чтобы кончилось это мученье! Тогда директор пусть делает что хочет. Если не найдёт ему учителя скрипки — до свидания! Бросит школу, и всё.

— Закрути эту ноту, как подачу в теннисе. Понимаешь?

Тоже мне спортсмен! Что и взять с этого Коврижкина!

Но ничего, уже декабрь — осталось чуть-чуть. И всё-таки надо бы позаниматься перед экзаменом. Не то чтобы жалко Кренделькова, просто неловко как-то. Тимка раскрыл дома чехол и обнаружил, что оставил в классе шпиль — тот, которым виолончель упирается в пол. Эх, придётся бежать в школу — может, открыто ещё.

Школа близко, десять минут бегом — и на третий этаж. Даже куртку не снял, только стянул шапку с жаркой головы. Где-то играет рояль. Кажется, класс открыт — запыхавшийся Тимка рванул на себя двойную дверь и замер.

В ту же секунду смолк за стенкой настырный рояль, и Тимка услышал виолончель. Такую, какую ещё никогда не слышал. Она не пела, а как будто говорила негромко, и голос её был такой… Словно на всей планете нет ничего, только снег, снег и фонари. И она, виолончель. Свет был выключен, и Тимка не сразу узнал сидящего у окна Кренделькова. Тень от оконного переплёта падала на его длинный нелепый нос и руки — одна на грифе, другая со смычком. Надо же, какие у него руки красивые! Он продолжал играть, не остановился. И лицо у него… Без очков он выглядел старше. Много старше. Антон Крендельков в мягком свитере играет на виолончели. Такой Крендельков, какого Тимка никогда не видел. И не слышал…

Последний звук растворился в воздухе, улетел в морозную ночь. Крендельков увидел наконец своего ученика.

— А, это ты, — сказал он равнодушно.

— Я… Я шпиль забыл. — И Тимка удивился, как обыкновенно звучит его голос. Крендельков кивнул и чуть отвернулся.

— Антон Петрович! А это… это что было?

Крендельков вдруг улыбнулся и как-то потеплел.

— Бах, — ответил он. Как будто Бах — его близкий друг, и он рад представить Тимке такого славного парня.

— Можно я послушаю? — вдруг спросил Тимка. Крендельков опять кивнул. Тимка прикрыл дверь и сел на краешек стула.

Крендельков играл, а он слушал. Просто слушал и ни о чём не думал.

А Крендельков вдруг опустил смычок и посмотрел прямо на Тимку.

— Скучаешь по Штайну?

Тимка вздрогнул. И почувствовал, как стенка — крепкая стенка, которой он отгородился от Кренделькова, — трещит по всем швам.

— Вы его знаете?… Знали?

— Мы много играли вместе, — кивнул Антон. — Хороший был дядька, настоящий.

И Тимку почему-то совсем не покоробило это «дядька». Неужели играли вместе?

А Крендельков вдруг сказал:

— Жаль, что ты уходишь. Да что ты, я же всё понимаю… Не вышло из меня учителя. Я, знаешь, тоже хорош. Всё с тобой как с маленьким… И понимаю, что плохо, а как надо — не знаю…

Стенка рухнула и разлетелась в пыль.

— Антон Петрович… Вы поиграйте ещё! Пожалуйста!

…А экзамен не состоялся. На следующий день Тимку прямо из школы увезли с острым аппендицитом.

Антон бегал к нему в больницу каждый день. Притащил маленький плеер, закачал туда виолончельной музыки. «Надо же, какой хитрый, — думал про себя Тимка, — хочет меня всё-таки подружить с этой виолончелью!» Но Антон ничего такого не хотел — просто делился музыкой, которую любил сам.

— Вот такая штука, — закончил рассказ про своего друга и учителя Тима. Мы с ним возвращались с концерта, и тоже шёл снег — много, много снега, он заметал дорожки Тверского бульвара, и хрупкие снежинки тихо падали на огромного, взрослого уже Тиму и на виолончельный футляр за его широкой спиной.

Пространственный кретинизм

Я шёл через парк, потому что снег. Когда снег идёт, вот так тихо, и когда тепло так — в маршрутку не хочется. Фонари горят, новые — недавно у нас в парке поставили — и снег валит и валит, прямо из них, из фонарей. Откуда столько снега, заметает и заметает весь мир. Там-парам, пам, па-пам — в голове крутится музыка, вокруг одной ноты. Мотив повторяется, но сбивается ритм, и заметает, заметает…

Я шёл и смотрел, как снег ложится под ноги, как появляются чужие следы и сразу исчезают. Красиво. А головы не поднять — снег летит прямо в лицо, неудобно.

Парк кончился, вот и переход. Я поднял глаза и вдруг увидел, что я совершенно в другом месте. Дома не те, у нас таких нет.

Мелодия в голове оборвалась. Вот же чёрт, опять. У вас бывает такое, нет? Идёшь-идёшь, вроде всё обычно. И вдруг — бац! — совсем не то!

Папа надо мной смеётся, говорит: это называется пространственный кретинизм. Он-то всегда знает, где восток, а где север. Прямо компас в голове. А у меня постоянно сбиваются настройки. Кажется, сначала одно, а потом — хлоп! Кажется, меня увело слишком вправо… Новые дорожки в этом парке, никак не привыкну. Но дома такие огромные, тёмные, откуда они здесь? Совсем другое должно быть…

Бред какой-то. Я иду вдоль ограды парка, рано или поздно выйду к своему переходу. Не бесконечный же он, на самом деле, этот парк. Иду, и снег в лицо. Вот как так — идёшь в одну сторону, он в лицо; обратно — он опять в лицо! Кружит снег этот, как тайфун. Вообще ничего не понимаю.

А!

Остановка. От которой я шёл с самого начала. Бам! Аккорд, будто ладонью по клавишам.

Мир поворачивается, как экран планшета, делает пол-оборота — хлоп! — и встаёт на место. И всё, что я думал раньше, оказывается неправильным. Вот я дурак, целый круг сделал. Действительно, пространственный кретин. Там, парам, пам, — сбивается ритм, но теперь уже я не собьюсь. Поднимаю глаза сквозь снег на ресницах, чтобы не упустить дорогу.

Когда я был маленький, то думал, что дома ходят. Потому что как так: идёшь, знакомое место, и вдруг — бац! Заблудился. Это похоже на то, как звучит мелодия, привычная. И вдруг гармония меняется, аккомпанемент. И та же самая мелодия уже значит совсем другое, мажорное оказывается минорным, например. И тут так же — оказывается, что все эти дома стоят не так, а поперёк. Может, это такая у меня болезнь, не знаю. Мама говорит — это просто от того, что я задумываюсь. Выключаюсь, перехожу в самолётный режим. Все кнопки работают внутри — кроме связи с окружающим миром.